Вильям Вильсон

(Рейтинг +14)
Loading ... Loading ...

подробностях обо всех моих сумасбродствах. Довольно будет сказать, что я
всех превзошел в мотовстве и изобрел множество новых безумств, которые
составили немалое дополнение к длинному списку пороков, каковыми славились
питомцы этого по всей Европе известного своей распущенностью университета.
Вы с трудом поверите, что здесь я пал столь низко, что свел
знакомство с профессиональными игроками, перенял у них самые наиподлейшие
приемы и, преуспев в этой презренной науке, стал пользоваться ею как
источником увеличения и без того огромного моего дохода за счет доверчивых
собутыльников. И, однако же, это правда. Преступление мое против всего,
что в человеке мужественно и благородно, было слишком чудовищно — и, может
быть, лишь поэтому оставалось безнаказанным. Что и говорить, любой, самый
распутный мой сотоварищ скорее усомнился бы в явственных свидетельствах
своих чувств, нежели заподозрил в подобных действиях веселого,
чистосердечного, щедрого Вильяма Вильсона — самого благородного и самого
великодушного студента во всем Оксфорде, чьи безрассудства (как выражались
мои прихлебатели) были единственно безрассудствами юности и необузданного
воображения, чьи ошибки всего лишь неподражаемая прихоть, чьи самые
непростимые пороки не более как беспечное и лихое сумасбродство.
Уже два года я успешно следовал этим путем, когда в университете
нашем появился молодой выскочка из новой знати, по имени Гленденнинг,- по
слухам, богатый, как сам Ирод Аттик, и столь же легко получивший свое
богатство. Скоро я понял, что он не блещет умом, и, разумеется, счел его
подходящей для меня добычей. Я часто вовлекал его в игру и, подобно всем
нечистым на руку игрокам, позволял ему выигрывать изрядные суммы, чтобы
тем вернее заманить в мои сети. Основательно обдумав все до мелочей, я
решил, что пора наконец привести в исполнение мой замысел, и мы
встретились с ним на квартире нашего общего приятеля-студента (мистера
Престона), который, надо признаться, даже и не подозревал о моем
намерении. Я хотел придать всему вид самый естественный и потому заранее
озаботился, чтобы предложение играть выглядело словно бы случайным и
исходило от того самого человека, которого я замыслил обобрать. Не стану
распространяться о мерзком этом предмете, скажу только, что в тот вечер не
было упущено ни одно из гнусных ухищрений, ставших столь привычными в
подобных случаях; право же, непостижимо, как еще находятся простаки,
которые становятся их жертвами.
Мы засиделись до глубокой ночи, и мне наконец удалось так все
подстроить, что выскочка Гленденнинг оказался единственным моим
противником. Притом игра шла моя излюбленная — экарте. Все прочие,
заинтересовавшись размахом нашего поединка, побросали карты и столпились
вокруг нас. Гленденнинг, который в начале вечера благодаря моим уловкам
сильно выпил, теперь тасовал, сдавал и играл в таком неистовом волнении,
что это лишь отчасти можно было объяснить воздействием вина. В самом
непродолжительном времени он был уже моим должником на круглую сумму, и
тут, отпив большой глоток портвейна, он сделал именно то, к чему я
хладнокровно вел его весь вечер,- предложил удвоить наши и без того
непомерные ставки. С хорошо разыгранной неохотой и только после того, как
я дважды отказался и тем заставил его погорячиться, я наконец согласился,
всем своим видом давая понять, что лишь уступаю его гневной настойчивости.
Жертва моя повела себя в точности, как я предвидел: не прошло и часу, как
долг Гленденнинга возрос вчетверо. Еще до того с лица его постепенно
сходил румянец, сообщенный вином, но тут он, к моему удивлению, страшно
побледнел. Я сказал: к моему удивлению. Ибо заранее с пристрастием
расспросил всех, кого удалось, и все уверяли, что он безмерно богат, а
проигрыш его, хоть и немалый сам по себе, не мог, на мой взгляд, серьезно
его огорчить и уж того более — так потрясти. Сперва мне пришло в голову,
что всему виною недавно выпитый портвейн. И скорее желая сохранить свое
доброе имя, нежели из иных, менее корыстных видов, я уже хотел прекратить
игру, как вдруг чьи-то слова за моею спиной и полный отчаяния возглас
Гленденнинга дали мне понять, что я совершенно его разорил, да еще при
обстоятельствах, которые, сделав его предметом всеобщего сочувствия,
защитили бы и от самого отъявленного злодея.
Как мне теперь следовало себя вести, сказать трудно. Жалкое положение
моей жертвы привело всех в растерянность и уныние; на время в комнате
установилась глубокая тишина, и я чувствовал, как под множеством горящих
презрением и упреком взглядов моих менее испорченных товарищей щеки мои
запылали. Признаюсь даже, что, когда эта гнетущая тишина была внезапно и
странно нарушена, нестерпимая тяжесть на краткий миг упала с моей души.
Массивные створчатые двери вдруг распахнулись с такой силой и так быстро,
что все свечи в комнате, точно по волшебству, разом погасли. Но еще
прежде, чем воцарилась тьма, мы успели заметить, что на пороге появился
незнакомец примерно моего роста, окутанный плащом. Тьма, однако, стала
такая густая, что мы лишь ощущали его присутствие среди нас. Мы еще не
успели прийти в себя, ошеломленные грубым вторжением, как вдруг раздался
голос незваного гостя.
— Господа,- произнес он глухим, отчетливым и незабываемым шепотом, от
которого дрожь пробрала меня до мозга костей,- господа, прошу извинить
меня за бесцеремонность, но мною движет долг. Вы, без сомнения, не
осведомлены об истинном лице человека, который выиграл нынче вечером в
экарте крупную сумму у лорда Гленденнинга. А потому я позволю себе
предложить вам скорый и убедительный способ получить эти весьма важные
сведения. Благоволите осмотреть подкладку его левой манжеты и те пакетики,
которые, надо полагать, вы обнаружите в довольно поместительных карманах
его сюртука.
Во время его речи стояла такая тишина, что, упади на пол булавка, и
то было бы слышно.
Сказав все это, он тотчас исчез — так же неожиданно, как и появился.
Сумею ли я, дано ли мне передать обуявшие меня чувства? Надо ли говорить,
что я испытал все муки грешника в аду? Уж конечно, у меня не было времени
ни на какие размышления. Множество рук тут же грубо меня схватили, тотчас
были зажжены свечи. Начался обыск. В подкладке моего рукава обнаружены
были все фигурные карты, необходимые при игре в экарте, а в карманах
сюртука несколько колод, точно таких, какие мы употребляли для игры, да
только мои были так называемые arrondees: края старших карт были слегка
выгнуты. При таком положении простофиля, который, как принято, снимает
колоду в длину, неизбежно даст своему противнику старшую карту, тогда как
шулер, снимающий колоду в ширину, наверняка не сдаст своей жертве ни одной
карты, которая могла бы определить исход игры.
Любой взрыв негодования не так оглушил бы меня, как то молчаливое
презрение, то язвительное спокойствие, какое я читал во всех взглядах.
— Мистер Вильсон,- произнес хозяин дома, наклонясь, чтобы поднять с
полу роскошный плащ, подбитый редкостным мехом,- мистер Вильсон, вот ваша
собственность. (Погода стояла холодная, и, выходя из дому, я накинул
поверх сюртука плащ, по здесь, подойдя к карточному столу, сбросил его.) Я
полагаю, нам нет надобности искать тут,- он с язвительной улыбкой указал
глазами на складки плаща,- дальнейшие доказательства вашей ловкости. Право
же, нам довольно и тех, что мы уже видели. Надеюсь, вы поймете, что вам
следует покинуть Оксфорд и, уж во всяком случае, немедленно покинуть мой
дом.
Униженный, втоптанный в грязь, я, наверно, все-таки не оставил бы
безнаказанными его оскорбительные речи, если бы меня в эту минуту не
отвлекло одно ошеломляющее обстоятельство. Плащ, в котором я пришел сюда,
был подбит редчайшим мехом; сколь редким и сколь дорогим, я даже не
решаюсь сказать. Фасон его к тому же был плодом моей собственной фантазии,
ибо в подобных пустяках я, как и положено щеголю, был до смешного
привередлив. Поэтому, когда мистер Простои протянул мне плащ, что он
поднял с полу у двери, я с удивлением, даже с ужасом, обнаружил, что мой
плащ уже перекинут у меня через руку (без сомнения, я, сам того не
заметив, схватил его), а тот, который мне протянули, в точности, до
последней мельчайшей мелочи его повторяет.
Странный посетитель, который столь гибельно меня разоблачил, был,
помнится, закутан в плащ. Из всех собравшихся в тот вечер в плаще пришел
только я. Сохраняя по возможности присутствие духа, я взял плащ,
протянутый Престоном, незаметно кинул его поверх своего, с видом
разгневанным и вызывающим вышел из комнаты, а на другое утро, еще до
свету, в муках стыда и страха поспешно отбыл из Оксфорда на континент.
Но бежал я напрасно! Мой злой гений, словно бы упиваясь своим
торжеством, последовал за мной и явственно показал, что его таинственная
власть надо мною только еще начала себя обнаруживать. Едва я оказался в
Париже, как получил новое свидетельство бесившего меня интереса, который
питал к моей судьбе этот Вильсон. Пролетали годы, а он все не оставлял
меня в покое. Негодяй! В Риме — как не вовремя и притом с какой
беззастенчивой наглостью — он встал между мною и моей целью! То же и в
Вене… а потом и в Берлине… и в Москве! Найдется ли такое место на
земле, где бы у меня не было причин в душе его проклинать? От его
загадочного деспотизма я бежал в страхе, как от чумы, но и на край света я
бежал напрасно!
Опять и опять в тайниках своей души искал я ответа на вопросы: «Кто

Страницы: 1 2 3 4 5

Комментарии:

Оставить комментарий или два

Я не робот!