Вдохновенная математика Эдгара По

(Рейтинг +9)
Loading ... Loading ...

страстями жизнь! Сын странствующих актеров, он в возрасте трех лет  остается
сиротой и попадает на воспитание в семью оптового торговца  табаком  Аллана,
человека скорее расчетливого, чем добросердечного. К приемышу он год от года
относился все настороженнее, из не слишком заботливого опекуна превратившись
под старость в скрягу и гонителя.
Детство По — это закрытые лондонские пансионы (у  Аллана  были  дела  в
Англии, и семья прожила там пять лет), холодные  чуланчики,  превращенные  в
дортуары, унылый  будничный  распорядок,  зубрежка,  педанты  наставники.  В
новелле «Вильям Вильсон» По опишет и  окружавшую  школьный  участок  высокую
каменную стену, утыканную битым стеклом, и массивные ворота  с  приваренными
железными шипами, и прогулки по воскресеньям колонной к  соседней  церкви  и
обратно — как в остроге. Детство поэта  было  суровым  и  безрадостным.  Оно
оказалось достойным прологом ко всему дальнейшему.
Юность началась очень рано, чуть ли не сразу по возвращении  в  Америку
летом  1821  года,  и  началась  она  кружением  сердца.  Несколько   ранних
стихотворений По обращены к Елене. Так называл он Джейн Стенард, мать своего
одноклассника. Он боготворил эту женщину, поражавшую классической строгостью
черт лица, грациозностью и редкой начитанностью. Мало кто знал  о  трагедии,
разыгрывавшейся за стенами особняка окнами на Кэпитол-сквер.  Джейн  Стенард
страдала душевным расстройством. Она скончалась в апреле 1824 года, тридцати
лет от роду. И обрела бессмертие в стихах По.
Вскоре ему выпало пережить еще одно потрясение. Он  тайно  обручился  с
Сарой Эльмирой Ройстер, дочерью одного из  компаньонов  Аллана.  Жениху  шел
семнадцатый год, невесте не исполнилось и четырнадцати. О помолвке узнали ее
родители: была перехвачена любовная записка,  разразился  семейный  скандал.
Аллан дал ясно понять, чтобы в завещании от него не ждали  особой  щедрости.
Пылкому влюбленному предпочли молодого,  но  уже  выдвинувшегося  стряпчего,
человека со средствами и положением в обществе.
Эта история сказалась на отношениях между юношей и опекуном.  Последний
наотрез отказался платить долги, которые его питомец успел наделать, учась в
Виргинском университете. По анонимно издал свою  первую  книгу  —  крохотный
сборник «Тамерлан и другие стихотворения» (1827). Образ  Эльмиры  витал  над
этими страницами, выдававшими следы восторженного чтения Байрона,  создателя
«восточных» поэм. Книжка не  принесла  ни  признания,  ни  денег.  Положение
становилось безвыходным. Спасла армия.  По  записался  волонтером  и,  чтобы
скрыться от кредиторов, сменил имя — в полку его знали как Эдгара А. Перри.
Он прослужил два года и еще  год  учился  в  Вест-Пойнте,  американской
военной  академии.  Время  для  него  выдалось  сравнительно  благополучное.
Батарея, к которой он был приписан, стояла на  острове  Салливан  у  берегов
Южной Каролины, потом в Виргинии. Своей живописностью и безлюдьем эти  места
пробуждали романтическую  фантазию,  здесь  память  возвращала  к  старинным
легендам, которые оживут в «Золотом жуке» и «Повести Скалистых гор».
Новой  поэме,  которую  он  в  ту  пору  писал,  было   дано   заглавие
«Аль-Аараф», так назван и второй сборник (1829). Согласно Корану,  Аль-Аараф
— преддверие рая. Свой нимб По расположил на таинственной звезде, открытой в
XVI веке Тихо Браге и затем угасшей. Быть может, ему казалось, что  к  этому
мистическому нимбу приблизилась его собственная душа.
Но,  если  и  так,  иллюзия  недолго  держала  По  в  своем  плену.  Из
Вест-Пойнта его изгнали за нарушение дисциплины.  Сокурсники,  ценившие  его
эпиграммы-экспромты, собрали деньги, на которые По смог издать  книгу,  куда
вошло все лучшее, что он успел создать (1831), — дарители, не увидев  в  ней
ни сатир, ни  куплетов,  оставили  ее  без  внимания.  Разгоралось  польское
восстание, и, вдохновясь примером  Байрона,  По  решил  драться  за  свободу
угнетенных, подал прошение — оно осталось без ответа.
Вместо Варшавы его ждал Балтимор и гостеприимство тетки по отцу. Там он
увидел семилетнюю Виргинию, свою кузину. Он сделал ее поверенной всех  своих
тайн, и она носила записочки даме, за которой он  ухаживал,  не  подозревая,
какое место займет этот ребенок в его жизни.
От стихов он перешел к прозе, сочинял новеллы. В 1833 году одна из  них
— «Рукопись, найденная в бутылке» —  выиграла  конкурс,  проводимый  местным
журналом. Это было слабое  утешение.  Джон  Кеннеди,  известный  в  те  годы
писатель, входивший в жюри,  захотел  познакомиться  с  юным  новеллистом  и
пригласил его отобедать. По пришлось отказаться — не в чем было пойти.
Терпеть лишения ему было суждено до самого конца своего  пути.  Правда,
случались  и  просветы.  Заботами  Кеннеди  впервые  получив  в  1835   году
редакторскую  должность,  По   проявил   себя   первоклассным   журналистом.
Редактируемые им издания в мгновение ока поднимали тираж, а собственные дела
шли на поправку,  но  всякий  раз  все  кончалось  скандалами,  разрывами  и
очередным безденежьем.
Газеты с его рассказами  рвали  из  рук,  а  когда  нью-йоркская  «Сан»
известила о необыкновенном перелете на  воздушном  шаре  через  Атлантику  и
начала из номера в номер  печатать  «Историю  с  воздушным  шаром»,  выдавая
фантазию  По  за  истинное  происшествие,  перед  редакцией  стояла   толпа,
нетерпеливо ожидавшая очередного выпуска, — о мистификации и не подозревали.
Тем не менее единственное сравнительно полное собрание  новелл  «Гротески  и
арабески» (1840) расходилось туго и повторено не  было.  Оставалось  править
чужие безграмотные рукописи да сочинять  трактат  о  раковинах,  коммерчески
куда более удачливый, чем любые «гротески».
Впрочем, не принесли облегчения и эти вынужденные  компромиссы.  Свести
концы с концами не удавалось, особенно  с  тех  пор,  как  появилась  семья.
Любовь к Виргинии  —  огромное  чувство,  которому  мировая  лирика  обязана
несколькими шедеврами, — оказалась  овеяна  такой  высокой  романтикой,  что
реальные обстоятельства забываются, отступая на дальний  план.  А  ведь  они
были тягостными. С трудом отыскался свидетель,  под  присягой  подтвердивший
совершеннолетие невесты,  столь  же  юной,  как  некогда  была  Эльмира.  По
светским гостиным ползли намеки и перешептывания. Виргиния вынесла все  —  и
эту травлю, и затяжные депрессии, охватывавшие мужа  с  каждой  неудачей,  и
нищету. Но с болезнью она справиться не смогла.
Эдгар По пережил ее лишь  на  два  с  небольшим  года.  Осталось  много
свидетельств о его конце. В частностях все они противоречат друг  другу,  но
сходны  в  главном  —  из  них  возникает  образ   человека   полубезумного,
лихорадочно сжигающего себя, отчаянно цепляющегося за призрачные  надежды  и
воюющего против всего мира с тем предельным ожесточением, которое предвещает
скорый и трагический финал.
Не следует, однако, считать этот образ совершенно  достоверным.  Еще  с
юности поэту сопутствовала репутация бунтаря, готового и  даже  стремящегося
переступить через любые нормы и каноны во имя своего великого предназначения
и бросающего толпе вызов осознанной — возвышенной, мессианской — порочностью
поведения. Эта репутация, конечно, не могла возникнуть на пустом  месте.  По
был романтиком не только в творчестве, он и как  личность  воплощал  в  себе
самые яркие черты романтического сознания.
А для такого сознания в той или иной форме неизбежен  конфликт  высоких
духовных устремлений и невзрачной прозы повседневного бытия, как неизбежно и
прямое столкновение с общепринятыми моральными заповедями и принципами.  Они
всегда оказываются слишком убоги,  слишком  стеснительны  для  романтической
натуры, жаждущей абсолютной свободы. И, с другой  стороны,  они  обязательно
заявят свою власть, порождая в душе романтика бурю  противоречий,  коллизии,
мучительные  до  безысходности  и  все-таки   почти   всегда   разрешающиеся
примирением с презираемой «нормой», как оно ни оскорбительно для бунтаря.
Современники, включая и  друзей,  видели  в  По  только  байронического
героя, и поэтому столь многое в нем их удивляло. Они не могли постичь, каким
образом он, едва напечатав «Улялюм»,  умолял  другую  женщину  занять  место
умершей возлюбленной и даже  пытался  пробудить  былое  чувство  в  Эльмире,
которая теперь именовалась вдовой Шелтон.  Их  шокировала  ликующая  мелодия
«Колоколов», ворвавшаяся в «царство вздохов»,  когда  самому  По  оставалось
жить всего несколько месяцев. Они слишком доверчиво отнеслись к тому как  бы
напрашивающемуся впечатлению, которое По и сам стремился укрепить, когда,  к
примеру,  писал  о   себе:   «Моя   жизнь   —   каприз-импульс-страсть-жажда
одиночества-презрение  к  настоящему,  разжигаемое   страстностью   ожидания
будущего».
Блок с его безошибочным нравственным слухом сумел понять эту  непростую
— и столь типичную для романтической эпохи — натуру гораздо глубже, вспомнив
По в своих размышлениях о «дэндизме», затеплившемся от байроновской искры  и
опалившем  «крылья  крылатых».  Здесь  «был  великий   соблазн   —   соблазн
«антимещанства»;  да,  оно  попалило  кое-что  на  пустошах   «филантропии»,
«прогрессивности», «гуманности» и «полезностей»; но,  попалив  кое-что  там,
оно перекинулось за недозволенную черту» {Блок А. Собр.  соч.:  В  8  т.  М,
1962. Т. 6. С. 56-57.}.
К Эдгару По это последнее замечание  применимо  в  значительно  меньшей
степени, чем, например, к названному рядом Уайльду.  Да  и  в  целом  статья
Блока «Русские дэнди» толкует о явлении, которое  могло  притязать  лишь  на
отдаленную  схожесть  с  мирочувствованием,   воплотившимся   в   творчестве
американского писателя. И все же Блок уловил черту, чрезвычайно существенную
для верного постижения той духовной настроенности, которая вызвала  к  жизни
яркую личность По, и той судьбы, которая была ему уготована.
Истины ради надо добавить, что в  тогдашних  американских  условиях,  в

Страницы: 1 2 3 4 5

Комментарии:

Оставить комментарий или два

Я не робот!