Тысяча вторая сказка Шехерезады

(Рейтинг +25)
Loading ... Loading ...

Произведение в мультимедии

Аудиокнига:
Фильм:


Правда всякой выдумки странней.
Старая пословица

Когда мне недавно представился случай, занимаясь одним ориенталистским
исследованием, заглянуть в «Таклинетли» — сочинение, почти неизвестное даже
в Европе (подобно «Зохару» Симона Иохаидеса), и, насколько я знаю, не
цитированное ни одним американским ученым, исключая, кажется, автора
«Достопримечательностей американской литературы» — итак, когда мне
представился случай перелистать некоторые страницы первого, весьма
любопытного сочинения, я был немало удивлен, обнаружив, что литературный мир
доныне пребывает в заблуждении относительно судьбы дочери визиря Шехерезады,
описанной в «Арабских ночах», и что приведенная там denouement [Развязка
(франц.).] не то чтобы совсем неверна, но далеко не доведена до конца.
Любознательного читателя, интересующегося подробностями этой
увлекательной темы, я вынужден отослать к самому «Таклинетли», а пока
позволю себе вкратце изложить то, что я там прочел.
Как мы помним, согласно общепринятой версии сказок, некий царь, имея
серьезные основания приревновать свою царицу, не только казнит ее, но
клянется своей бородой и пророком ежедневно брать в жены красивейшую девушку
своей страны, а на следующее утро отдавать ее в руки палача.
После того как царь уже много лет выполнял этот обет с набожностью и
аккуратностью, снискавшими ему репутацию человека праведного и разумного,
его посетил как-то под вечер (несомненно, в час молитвы) великий визирь,
чьей дочери пришла в голову некая мысль.
Ее звали Шехерезадой, а мысль состояла в том, чтобы избавить страну от
разорительного налога на красоту или погибнуть при этой попытке по примеру
всех героинь.
Вот почему, хотя год, как оказалось, не был високосным (что сделало бы
ее жертву еще похвальнее), она посылает своего отца, великого визиря,
предложить царю ее руку. Это предложение царь спешит принять (он и сам имел
подобное намерение и откладывал его со дня на день только из страха перед
визирем), но при этом очень ясно дает понять всем участникам дела, что
визирь визирем, а он, царь, отнюдь не намерен отступать от своего обета или
поступаться своими привилегиями. Поэтому, когда прекрасная Шехерезада
пожелала выйти за царя и вышла-таки, наперекор благоразумному совету отца не
делать ничего подобного, — когда она, повторяю, захотела выйти замуж и
вышла, то ее прекрасные черные глаза были открыты на все последствия такого
поступка.
Однако у этой мудрой девицы (несомненно, читавшей Макиавелли) имелся
весьма остроумный план. В брачную ночь, не помню уж под каким благовидным
предлогом, она устроила так, что ее сестра заняла ложе в достаточной
близости от ложа царственных супругов, чтобы можно было без труда
переговариваться; и незадолго до первых петухов сумела разбудить доброго
государя, своего супруга (который относился к ней ничуть не хуже из-за того,
что наутро намеревался ее удавить), итак, она сумела (хотя он благодаря
чистой совести и исправному пищеварению спал весьма крепко) разбудить его,
рассказывая сестре (разумеется, вполголоса) захватывающую историю (если не
ошибаюсь, речь там шла о крысе и черной кошке). Когда занялась заря,
оказалось, что рассказ не вполне окончен, а Шехерезада, натурально, не может
его окончить, ибо ей пора вставать и быть удавленной — процедура едва ли
более приятная, чем повешение, хотя и несколько более благородная.
Здесь я вынужден с сожалением отметить, что любопытство царя взяло верх
даже над его религиозными принципами и заставило его на сей раз отложить до
следующего утра исполнение обета, с целью и надеждой услышать ночью, что же
сталось наконец с крысой и черной кошкой (кажется, именно черной).
Однако ночью леди Шехерезада не только покончила с черной кошкой и
крысой (крыса была голубая), но как-то незаметно для себя пустилась
рассказывать запутанную историю (если не ошибаюсь) о розовом коне (с
зелеными крыльями), который скакал во весь опор, будучи заведен синим
ключом. Эта повесть заинтересовала царя еще больше, чем первая, а поскольку
к рассвету она не была окончена (несмотря на все старания царицы быть
удавленной вовремя), пришлось еще раз отложить эту церемонию на сутки. Нечто
подобное повторилось и в следующую ночь с тем же результатом; а затем еще и
еще раз, так что в конце концов наш славный царь, лишенный возможности
выполнять свой обет в течение целых тысячи и одной ночи, либо забыл о нем к
тому времени, либо снял его с себя по всем правилам, либо (что всего
вероятнее) послал его к черту, а заодно и своего духовника. Во всяком
случае, Шехерезада, происходившая по прямой линии от Евы и, должно быть,
полнившая по наследству все семь корзин россказней, которые эта последняя,
как известно, собрала под деревьями райского сада. — Шехерезада, говорю я,
одержала победу, и подать на красоту была отменена.
Такая развязка (а именно она приведена в общеизвестном источнике)
несомненно весьма приятна и прилична — но увы! — подобно очень многим
приятным вещам скорее приятна, чем правдива; возможности исправить ошибку я
всецело обязан «Таклинетли». «Le mieux, — гласит французская пословица, —
est l’ennemi du bien»; [Лучшее — враг хорошего (франц.)] и, сказав, что
Шехерезада унаследовала семь корзин болтовни, мне следовало добавить, что
она отдала их в рост, и их стало семьдесят семь.
— Милая сестрица, — сказала она в ночь тысяча вторую (здесь я verbatim
[Дословно (лат.)] цитирую «Таклинетли»), — милая сестрица, — сказала она, —
теперь, когда улажен неприятный вопрос с петлей, а ненавистная подать, к
счастью, отменена, я чувствую за собой вину, ибо утаила от тебя и царя
(который, к сожалению, храпит, чего не позволил бы себе ни один джентльмен)
окончание истории Синдбада-морехода. Этот человек испытал еще множество
других, более интересных приключений, кроме тех, о каких я поведала; но мне,
по правде сказать, в ту ночь очень хотелось спать, и я поддалась искушению
их сократить — весьма дурной поступок, который да простит мне Аллах. Но
исправить мое упущение не поздно и сейчас; вот только ущипну пару раз царя и
разбужу его хоть настолько, чтобы он прекратил этот ужасный храп, а тогда
расскажу тебе (и ему, если ему будет угодно) продолжение этой весьма
замечательной повести.
Сестра Шехерезады, по свидетельству «Таклинетли», не выказала при этих
словах особого восторга; но царь после должного числа щипков перестал
храпеть и произнес «гм!», а затем «х-хо!»; и тогда царица, поняв эти слова
(несомненно, арабские) в том смысле, что он — весь внимание и постарается
больше не храпеть, — царица, повторяю, уладив все это к своему удовольствию,
тотчас же принялась досказывать историю Синдбада-морехода.
— «Под старость (таковы были слова Синдбада, переданные Шехерезадой),
под старость, много лет проживши дома на покое, я вновь ощутил желание
повидать чужие страны; однажды, не предупредив о своем намерении никого из
домашних, я увязал в тюки кое-какие товары из тех, что подороже, а места
занимают мало, и наняв для них носильщика, отправился вместе с ним на берег
моря, чтобы дождаться там какого-нибудь корабля, который доставил бы меня в
края, где мне еще не удалось побывать.
Сложивши тюки на песок, мы сели в тени деревьев и стали глядеть на
море, надеясь увидеть корабль, но в течение нескольких часов ничего не было
видно. Наконец мне послышалось странное жужжание или гудение; носильщик,
прислушавшись, подтвердил, что он также его слышит. Оно становилось все
громче, и у нас не было сомнения, что издававший его предмет приближается к
нам. Наконец мы увидели на горизонте темное пятнышко, которое быстро росло и
скоро оказалось огромным чудищем, плывшим по морю, выставляя на поверхность
большую часть туловища. Оно приближалось с невиданной быстротой, вздымая
грудью пенные волны и освещая море далеко тянувшейся огненной полосой.
Когда оно приблизилось, мы смогли ясно его разглядеть. Длина его
равнялась трем величайшим деревьям, а ширина была не меньше, чем у большой
залы твоего дворца, о величайший и великодушнейший из калифов. Тело его, не
похожее на тело обычных рыб, было твердым, как скала, и совершенно черным в
той части, что виднелась над водою, не считая узкой кроваво-красной полосы,
которой оно было опоясано. Брюхо его, скрытое под водой и видное лишь по
временам, когда чудище подымалось на волнах, было сплошь покрыто
металлической чешуей, а цветом напоминало луну в тумане. Спина была плоской
и почти белой, и из нее торчало шесть шипов длиною едва ли не в половину
туловища.
Это ужасное существо, по-видимому, не имело рта; но словно в возмещение
этого недостатка было снабжено, по крайней мере, восемьюдесятью глазами,
вылезавшими из орбит, как у зеленых стрекоз, и расположенными вокруг всего
тела в два ряда, один над другим, параллельно красной полосе, которая,
видимо, заменяла брови. Два или три из этих страшных глаз были гораздо
больше остальных и казались сделанными из чистого золота.
Хотя чудовище, как я уже сказал, приближалось к нам с огромной
скоростью, оно, несомненно, двигалось с помощью волшебства — ибо не имело ни
плавников, как рыба, ни перепончатых лап, как у утки, ни крыльев, как у
раковины-кораблика, подгоняемой ветром; но и не извивалось, как это делает
угорь. Голова и хвост были у него совершенно одинаковой формы; но возле
этого последнего имелись два небольших отверстия, служивших ноздрями, через

Страницы: 1 2 3 4

Комментарии:
  1. 4 коммент. к “Тысяча вторая сказка Шехерезады”

  2. чмо - Фев 9, 2014 | Ответить

    хрень

    [Ответить]

  3. чмо - Фев 9, 2014 | Ответить

    хуйня ебаная вы хуесосы

    [Ответить]

    dRon ответил:

    не ругайся!

    [Ответить]

Оставить комментарий или два

Я не робот!