Сердце-обличитель

(Рейтинг +82)
Loading ... Loading ...

Сердце-обличитель

Произведение в мультимедии

Аудиокнига:
Фильм:


Правда! Я нервный — очень даже нервный, просто до ужаса, таким уж
уродился; но как можно называть меня сумасшедшим? От болезни чувства мои
только обострились — они вовсе не ослабели, не притупились. И в
особенности — тонкость слуха. Я слышал все, что совершалось на небе и на
земле. Я слышал многое, что совершалось в аду. Какой я после этого
сумасшедший? Слушайте же! И обратите внимание, сколь здраво, сколь
рассудительно могу я рассказать все от начала и до конца.
Сам не знаю, когда эта мысль пришла мне в голову; но, явившись
однажды, она уже не покидала меня ни днем, ни ночью. Никакого повода у
меня не было. И бешенства я никакого не испытывал. Я любил этого старика.
Он ни разу не причинил мне зла. Ни разу не нанес обиды. Золото его меня не
прельщало. Пожалуй, виной всему был его глаз! Да, именно! Один глаз у него
был, как у хищной птицы, — голубоватый, подернутый пленкой. Стоило ему
глянуть на меня, и кровь стыла в моих жилах; мало-помалу, исподволь, я
задумал прикончить старика и навсегда избавиться от его глаза.
В этом-то вся суть. По-вашему, я сумасшедший. Сумасшедшие ничего не
соображают. Но видели бы вы меня. Видели бы вы, как мудро я действовал — с
какой осторожностью, с какой предусмотрительностью, с каким искусным
притворством принялся я за дело! Всю неделю, перед тем как убить старика,
я был с ним сама любезность. И всякую ночь, около полуночи, я поднимал
щеколду и приотворял его дверь — тихо-тихо! А потом, когда в щель могла
войти моя голова, я вводил туда затемненный фонарь, закрытый наглухо, так
плотно, что и капли света не могло просочиться, а следом засовывал и
голову. Ах, вы не удержались бы от смеха, если б видели, до чего ловко я
ее засовывал! Я делал это медленно — очень, очень медленно, чтобы не
потревожить сон старика. Лишь через час голова моя оказывалась внутри, так
что я мог видеть старика на кровати. Ха!.. Да разве мог бы сумасшедший
действовать столь мудро? А когда моя голова проникала в комнату, я
открывал фонарь с осторожностью — с превеликой осторожностью, — открывал
его (ведь петли могли скрипнуть) ровно настолько, чтобы один-единственный
тоненький лучик упал на птичий глаз. И все это я проделывал семь долгих
ночей — всегда ровно в полночь, — но глаз неизменно бывал закрыт, и я
никак не мог покончить с делом, потому что не сам старик досаждал мне, а
его Дурной Глаз. И всякое утро, когда светало, я преспокойно входил в
комнату и без робости заговаривал с ним, приветливо окликал его по имени и
справлялся, как ему спалось ночью. Сами видите, лишь очень проницательный
человек мог бы заподозрить, что каждую ночь, ровно в двенадцать, я
заглядывал к нему, пока он спал.
На восьмую ночь я отворил дверь с особенной осторожностью. Рука моя
скользила медленней, чем минутная стрелка на часах. До той ночи я никогда
еще так не упивался своим могуществом, своей прозорливостью. Я едва мог
сдерживать торжество. Подумать только, я потихоньку отворял дверь, а
старику и во сне не снились мои тайные дела и помыслы. Когда это пришло
мне на ум, я даже прыснул со смеху, и он, верно, услышал, потому что вдруг
шевельнулся, потревоженный во сне. Вы, может быть, подумаете, что я
отступил — но ничуть не бывало. В комнате у него было темным-темно (он
боялся воров и плотно закрывал ставни), поэтому я знал, что он не видит,
как приотворяется дверь, и потихоньку все налегал на нее, все налегал.
Я просунул голову внутрь и хотел уже было открыть фонарь, даже
нащупал пальцем жестяную защелку, но тут старик подскочил, сел на кровати
и крикнул: «Кто там?»
Я затаился и молчал. Целый час я простоял не шелохнувшись, и все это
время не слышно было, чтобы он опять пег. Он сидел на кровати и
прислушивался — точно так же, как я ночь за ночью прислушивался к
бессонной гробовой тишине в четырех стенах.
Но вот я услышал слабый стон и понял, что стон этот исторгнут
смертным страхом. Не боль, не горесть исторгли его, — о нет! — то было
тихое, сдавленное стенание, какое изливается из глубины души, терзаемой
страхом. Уж я-то знаю. Сколько раз, ровно в полночь, когда весь мир спал,
этот стон рвался из собственной моей груди, умножая своим зловещим эхом
страхи, которые раздирали меня. Кому уж знать, как не мне. Я знал, что
чувствует старик, и жалел его, но все же посмеивался над ним про себя. Я
звал, что ему стало не до сна с того самого мгновения, как легкий шум
заставил его шевельнуться на кровати. Ужас одолевал его все сильней. Он
пытался убедить себя, что это пустое беспокойство, и не мог. Он твердил
себе: «Это всего лишь ветер прошелестел в трубе, это только мышка
прошмыгнула по полу», — пли: «Это попросту сверчок застрекотал и умолк».
Да, он пытался успокоить себя такими уговорами; но все было тщетно. Все
тщетно; потому что черная тень Смерти подкрадывалась к нему и уже накрыла
свою жертву. И неотвратимое присутствие этой бесплотной тени заставило его
почувствовать — незримо и неслышимо почувствовать, что моя голова здесь, в
комнате.
Я ждал долго и терпеливо, но не слышал, чтобы он пег снова, и тогда
решился приоткрыть фонарь — разомкнуть тонкую-пре-тонкую щелочку. Я стал
его приоткрывать — спокойно-преспокойно, так что трудно даже этому
поверить, — и вот наконец один-единственный лучик не толще паутинки
пробился сквозь щель и упал на птичий глаз.
Он был открыт, широко-прешироко открыт, и от одного его вида я пришел
в ярость. Он был передо мной как на ладони, — голубоватый, подернутый
отвратительной пленкой, от которой я весь похолодел, но лицо и все тело
старика скрывала темнота, потому что я, словно по наитию, направил луч
прямо в проклятую глазницу.
Ну, не говорил ли я вам, что вы полагаете сумасшествием лишь крайнее
обострение чувств? Так вот, в ушах у меня послышался тихий, глухой, частый
стук, будто тикали часы, завернутые в вату. Мне ли не знать этого звука.
То билось сердце старика. Его удары распалили мою ярость, подобно тому как
барабанный бой будит отвагу в душе солдата.
Но даже тогда я сдержал себя и не шелохнулся. Я затаил дыхание.
Фонарь не дрогнул в моей руке. Я проверил, насколько твердо я могу
удерживать луч, направленный в его глаз. А меж тем адский барабанный
грохот сердца нарастал. Что ни миг, он становился все быстрей и быстрей,
все громче и громче. Страх старика неотвратимо дошел до крайности! С
каждым мгновением сердце его билось все громче, да, все громче!.. Понятно
вам? Я же сказал, что я нервный: это так. И тогда, глухой ночью, в
зловещем безмолвии старого дома, неслыханный этот звук поверг меня самого
в беспредельный ужас. И все же еще несколько минут я сдерживал себя и не
шелохнулся. Но удары звучали все громче, громче! Казалось, сердце вот-вот
разорвется. И тут у меня возникло новое опасение — ведь стук мог услышать
кто-нибудь из соседей! Час старика пробил! С громким воплем я сорвал
заслонку с фонаря и прыгнул в комнату. Старик вскрикнул только раз —
один-единственный раз. Я мигом стащил его на пол и придавил тяжелой
кроватью. Дело было сделано на славу, и я сиял от радости. Но долгие
минуты сердце еще глухо стучало. Однако это меня не беспокоило; теперь уж
его не могли услышать за стеной. Наконец все смолкло. Старик был мертв. Я
оттащил кровать и осмотрел труп. Да, он был навеки, навеки мертв. Я
приложил руку к его груди, против сердца, и держал так долгие минуты.
Сердце не билось. Он был навеки мертв. Его глаз больше не потревожит меня.
Если вы все еще считаете меня сумасшедшим, вам придется переменить
свое мнение, когда я расскажу о тех мудрых предосторожностях, с какими я
спрятал тело. Ночь была уже на исходе, и я действовал поспешно, но без
шума. Первым делом я расчленил труп. Отрезал голову, руки и ноги.
Потом я оторвал три половицы и уложил все останки меж брусьев. После
этого приладил доски на место так хитроумно, так ловко, что никакой
человеческий глаз — даже его глаз — не заметил бы ничего подозрительного.
Смывать следы не пришлось: нигде ни пятнышка, ни капельки крови. Уж об
этом я позаботился. Все попало прямехонько в таз — ха-ха!
Когда я управился со всем этим, было уже четыре часа — но темнота
стояла такая же, как в полночь. Едва колокол пробил четыре, в парадную
дверь постучали. Я спустился вниз и отворил со спокойной душой — чего мне
теперь было бояться? Вошли трое и как нельзя более учтиво сообщили, что
они из полиции. Сосед слышал ночью крик; возникло подозрение, что
совершено злодейство; об этом сообщили в полицейский участок, и они
(полицейские) получили приказ обыскать дом.
Я улыбнулся — в самом деле, чего мне было бояться? Я любезно
пригласил их в комнаты. Я объяснил, что это сам я вскрикнул во сне. А
старика нет, заметил я мимоходом, он уехал из города. Я водил их по всему
дому. Я просил искать — искать хорошенько. Наконец я провел их в его
комнату. Я показал им все его драгоценности, целехонькие, нетронутые.
Самонадеянность моя была столь велика, что я принес в комнату стулья и
предложил им отдохнуть здесь от трудов, а сам, преисполненный торжества, с
отчаянной дерзостью поставил свой стул на то самое место, где покоился
труп моей жертвы.
Полицейские были удовлетворены. Мое поведение их убедило. Я держался
с редкой непринужденностью. Они сели и принялись болтать о всяких

Страницы: 1 2

Комментарии:
  1. 14 коммент. к “Сердце-обличитель”

  2. Анастасия - Апр 20, 2012 | Ответить

    Чудовищно оригинально.

    [Ответить]

  3. юля - Май 27, 2012 | Ответить

    Какая мерзость. И это классика?

    [Ответить]

  4. юля - Май 27, 2012 | Ответить

    Какая мерзость! И это-классика?

    [Ответить]

  5. dRon - Май 27, 2012 | Ответить

    нет, какая же это классика?
    а почему мерзость?

    [Ответить]

  6. Lyubov - Дек 20, 2012 | Ответить

    По — гений. У меня кровь застыла в жилах. А те,кто не понимает его творчества, искренне вам сочувствую.

    [Ответить]

  7. Уилл - Июн 1, 2014 | Ответить

    Оно ведь в кентерберийских рассказах было?

    [Ответить]

  8. лори - Мар 4, 2015 | Ответить

    обалдеть конечно можно!!! Эдгар По- просто гений.

    [Ответить]

Оставить комментарий или два

Я не робот!