Повесть крутых гор

(Рейтинг +5)
Loading ... Loading ...

Произведение в мультимедии

Аудиокнига:
Фильм:


Осенью 1827 года, когда я некоторое время жид в штате Виргиния под
Шарлоттсвиллом, мне довелось познакомиться с мистером Огестесом Бедлоу. Это
был молодой человек, замечательный во всех отношениях, и он пробудил во мне
глубокий интерес и любопытство. Я обнаружил, что и телесный и духовный его
облик равно для меня непостижимы. О его семье я не смог получить никаких
достоверных сведений. Мне так и не удалось узнать, откуда он приехал. Даже
его возраст — хотя я и назвал его «молодым человеком» — в немалой степени
смущала меня. Бесспорно, он выглядел молодым и имел обыкновение ссылаться на
свою молодость, и все же бывали минуты, когда мне начинало чудиться, что ему
не менее ста лет. Однако более всего поражала в нем его внешность. Он был
очень высок и тощ. Он всегда горбился. Его руки и ноги были необыкновенно
худы, лоб — широк и низок. Лицо его покрывала восковая бледность. Рот был
большим и подвижным, а зубы, хотя и совершенно крепкие, отличались
удивительной неровностью, какой мне не доводилось видеть ни у кого другого.
Однако его улыбка вовсе не была неприятной, как можно предположить, но она
никогда не изменялась и свидетельствовала лишь о глубочайшей меланхолии, о
постоянной неизбывной тоске. Его глаза были неестественно велики и круглы,
как у кота. И зрачки их при усилении иди уменьшении света суживались и
расширялись так, как это наблюдается у всего кошачьего племени. В минуты
волнения они начинали сверкать самым невероятным образом и как бы испускали
яркие лучи — не отраженные, но зарождающиеся внутри, как в светильнике или в
солнце; впрочем, чаще всего они оставались пустыми, мутными и тусклыми,
какими могут быть глаза давно погребенного трупа.
Эти особенности его наружности, по-видимому, были ему крайне тягостны,
и он постоянно упоминал о них виноватым и оправдывающимся тоном, который
вначале производил на меня самое гнетущее впечатление. Вскоре, однако, я
привык к нему, и неприятное чувство рассеялось. Казалось, Бедлоу пытался,
избегая прямых утверждений, дать мне понять, что он не всегда был таким и
что постоянные невралгические припадки лишили его более чем незаурядной
красоты и сделали таким, каким я его вижу теперь. В течение многих лет его
лечил врач но фамилии Темплтон — человек весьма преклонного возраста, лет
семидесяти, если не более, — к которому он впервые обратился в Саратоге и
получил (или лишь вообразил, будто получил) большое облегчение. В результате
Бедлоу, человек очень богатый, предложил доктору Темплтону весьма
значительное годовое содержание, и тот согласился посвятить все свое время и
весь свой медицинский опыт ему одному.
В молодости доктор Темплтон много путешествовал и в Париже стал
приверженцем многих доктрин Месмера. Те мучительные боли, которые постоянно
испытывал его пациент, он облегчал исключительно с помощью магнетических
средств, и вполне естественно, что Бедлоу проникся определенным доверием к
идеям, эти средства породившим. Однако доктор, подобно всем энтузиастам,
прилагал все усилия, чтобы окончательно убедить свого пациента в их
истинности, и преуспел в этом настолько, что страдалец согласился
участвовать в различных экспериментах. Постоянное повторение этих
экспериментов привело к возникновению феномена, который в паши дни стад
настолько обычным, что уже почти не привлекает внимания, но в эпоху, мною
описываемую, был в Америке почти неизвестен. Я хочу сказать, что между
доктором Темплтоном и Бедлоу установилась весьма четкая и сильно выраженная
магнетическая связь, или rapport. Впрочем, я не склонен утверждать, что этот
rapport выходил за пределы простой власти вызывать сон, но зато эта власть
достигла необыкновенной силы. При первой попытке вызвать магнетический сон
месмерист потерпел постную неудачу. Пятая или шестая попытка частично
достигла цели, причем ценой долгих и напряженных стараний. И только
двенадцатая увенчалась полным успехом. Но вскоре после этого воля врача
окончательно возобладала над волей пациента, и в те дни, когда я
познакомился с ними обоими, первый мог вызвать у больного сон мысленным
приказанием, даже когда тот не подозревал о его присутствии. Только теперь,
в 1845 году, когда подобные чудеса совершаются ежедневно на глазах тысяч
свидетелей, я осмеливаюсь занести на бумагу, как неоспоримый факт, то, что
на первый взгляд представляется немыслимым.
Натура Бедлоу была в высшей степени чувствительной, восприимчивой и
восторженной. Он обладал чрезвычайно деятельным и творческим воображением,
и, без сомнения, оно приобретало дополнительную силу благодаря морфину,
который Бедлоу принимал постоянно и в огромных количествах и без которого он
просто не мог существовать. Он имел привычку глотать большую дозу каждое
утро сразу же после завтрака — а вернее, сразу же после чашки крепкого
черного кофе, ибо в первую половину дня он ничего не ел, — и затем
отправлялся в одиночестве или сопровождаемый только собакой на прогулку
среди диких и унылых холмов, протянувшихся к западу и к югу от Шарлоттсвилла
и удостоенных от местных жителей почетного наименования «Крутые горы».
Как-то в конце ноября, в пасмурное, теплое и туманное утро,
принадлежащее тому странному междуцарствию времен года, которое в Америке
называют «индейским летом», мистер Бедлоу по своему обыкновению ушел в
холмы. День уже кончался, а он все еще не возвратился.
Примерно в восемь часов вечера, серьезно обеспокоенные его столь
длительным отсутствием, мы уже собрались отправиться на поиски, как вдруг он
вернулся, — чувствовал он себя не хуже, чем обыкновенно, и был в состоянии
возбуждения, для него редкого. То, что он поведал нам о своей прогулке и о
событиях, его задержавших, было поистине необычайным.
— Как вы, несомненно, помните, — начал он, — я покинул Шарлоттсвилл
около девяти часов утра. Я сразу же направился к горам и в десять часов
вступил в узкую долину, дотоле мне неизвестную. С большим интересом следовал
я по ее извивам. Ландшафт, открывавшийся моему взору, вряд ли можно назвать
величественным, однако его отличала неописуемая — а для меня восхитительная
— унылая пустынность. В безлюдии и дикости долины была какая-то девственная
нетронутость, и я невольно подумал, что на этот зеленый дерн и серые камни
до меня еще не ступала нога человека. Вход в эту долину настолько укрыт и
настолько трудно доступен, что попасть туда можно лишь в результате стечения
ряда случайностей, и я действительно мог быть первым, кто вторгся в нее, —
первым и единственным смельчаком, проникшим в ее тайные пределы.
На долину вскоре спустился тот особый молочный туман, который свойствен
только поре индейского лета, и оттого все вокруг стадо казаться еще более
смутным и неопределенным. Этот приятный туман был столь густ, что порой я
различал предметы впереди себя не более чем в десяти ярдах. Долина была
чрезвычайно извилиста, и, так как солнце исчезло за непроницаемой пеленой, я
скоро потерял всякое представление о том, в какую сторону иду. Тем временем
морфин оказал свое обычное действие, и каждая деталь внешнего мира
представлялась мне теперь необыкновенно интересной. В трепетании листа, в
оттенке стебелька травы, в очертаниях трилистника, в жужжании пчелы, в
сверкании росинки, в дыхании ветра, в легких ароматах, доносившихся из леса,
— во всем обреталась целая вселенная намеков, все давало пищу для веселого и
пестрого хоровода прихотливых и бессистемных мыслей.
Погруженный в них, я шел так несколько часов, а туман становился все
гуще, и в конце концов мне пришлось пробираться на ощупь в самом прямом
смысле слова. И тут мною овладела неописуемая тревога, порождение нервной
нерешительности и боязливости. Я страшился сделать шаг, опасаясь, что под
моими ногами вот-вот разверзнется бездна. К тому же мне на ум пришли
странные истории, которые рассказываются об этих Крутых горах, о свирепых
полудиких людях, которые обитали в их рощах и пещерах. Тысячи неясных
фантазий — фантазий, еще более тягостных из-за своей неясности, — угнетали
мой дух и усугубляли овладевшую мной робость. Внезапно мое внимание привлек
громкий барабанный бой.
Изумление мое, разумеется, было чрезвычайным. Эти горы никогда не
видели барабана. Мое удивление не было бы сильнее, услышь я трубу архангела.
Однако вскоре мое недоумение и любопытство стократно возросли — раздалось
оглушительное бряцание, точно кто-то взмахнул связкой гигантских ключей, и
мгновение спустя мимо меня с воплем пробежал полунагой смуглый человек. Он
промчался настолько близко от меня, что я почувствовал на своем лице его
горячее дыхание. В одной руке он нес инструмент, состоявший из множества
стальных колец, и на бегу энергично им встряхивал. Не успел он исчезнуть в
тумане, как следом за ним, хрипло дыша, пробежал огромный зверь с ощеренной
пастью и горящими глазами. Я не мог ошибиться — это была гиена!
Вид чудовища скорее развеял, нежели усугубил мой ужас, ибо теперь я
убедился, что грежу, и попытался заставить себя очнуться. Я смело и
решительно пошел вперед. Я протер глаза. Я громко закричал. Я несколько раз
ущипнул себя. Увидев журчащий ключ, я ополоснул руки и смочил водой голову и
шею. Это как будто рассеяло одолевавшие меня неясные ощущения. Я поднялся на
ноги, чувствуя себя другим человеком, и спокойно и безмятежно продолжал свой
неведомый путь.
Наконец, утомленный ходьбой и странной духотой, разлитой в воздухе, я
сел отдохнуть под деревом. Вскоре сквозь туман забрезжили слабые солнечные

Страницы: 1 2 3

Комментарии:

Оставить комментарий или два

Я не робот!