Поместье Арнгейм

(Рейтинг +7)
Loading ... Loading ...

что софисты негативной школы, которые по своей неспособности творить
насмехались над творчеством, теперь громче всех расточают похвалы творению.
То, что в своем зачаточном состоянии возмущало их ограниченный разум, по
созревании неизменно исторгает восхищение, рожденное их инстинктивным
чувством прекрасного».
«Наблюдения автора относительно искусственного стиля, — продолжал
Эллисон, — вызывают меньше возражений. То, что добавление искусства придает
саду большую красоту, справедливо, так же как и упоминание о свидетельстве
человеческого участия. Выраженный принцип неоспорим — но и вне его может
заключаться нечто. В следовании этому принципу может заключаться цель —
цель, недостижимая средствами, как правило, доступными отдельным лицам, но
которая, в случае достижения, придала бы декоративному саду очарование,
далеко превосходящее то очарование, что возникает от простого сознания
человеческого участия. Поэт, обладая денежными ресурсами, был бы способен,
сохраняя необходимую идею искусства или культуры, или, как выразился наш
автор, участия, придать своим эскизам такую степень красоты и новизны, дабы
внушить чувство вмешательства высших сил. Станет ясно, что, добиваясь
подобного результата, он сохраняет все достоинства участия или плана, в то
же время избавляя свою работу от жесткости или техницизма земного искусства.
В самой дикой глуши — в самых нетронутых уголках девственной природы —
очевидно искусство творца; но искусство это очевидно лишь для рассудка и ни
в каком смысле не обладает явною силою чувства. Предположим теперь, что это
сознание плана, созданного Всемогущим, понизится на одну ступень — придет в
нечто подобное гармонии или соответствию с сознанием человеческого
искусства, образует нечто среднее между тем и другим: вообразим, к примеру,
ландшафт, где сочетаются простор и определенность, который одновременно
прекрасен, великолепен и странен, и это сочетание показывает, что о нем
заботятся, его возделывают, за ним наблюдают существа высшего порядка, но
родственные человеку; тогда сознание участия сохраняется, в то время как
элемент искусства приобретает характер промежуточной или вторичной природы,
природы, которая не бог и не эманация бога, но именно природа, то есть нечто
сотворенное ангелами, парящими между человеком и богом».
И посвятив свое огромное богатство осуществлению подобной грезы — в
простых физических упражнениях на свежем воздухе, обусловленных его личным
надзором над выполнением его замыслов, в вечной цели, созданной этими
замыслами, в возвышенной духовности этой цели, в презрении к честолюбивым
помыслам, которое эта цель позволила ему всемерно ощутить, в неиссякаемом
источнике, утолявшем без пресыщения главную страсть его души, жажду
прекрасного, и, сверх всего, в сочувствии женщины, чары и любовь которой
обволокли его существование царственной атмосферою рая, Эллисон думал
обрести и обрел избавление от обыденных забот рода человеческого вкупе с
большим количеством прямого счастья, нежели представлялось госпоже де Сталь
в самых восторженных ее мечтах.
Я не надеюсь дать читателю хоть какое-то отдаленное представление о тех
чудесах, которые моему другу удалось осуществить. Я хочу описать их, но меня
обескураживает трудность описания, я останавливаюсь на полпути между
подробностями и целым. Быть может, лучшим способом явится сочетание и того и
другого в их крайнем выражении.
Первый шаг мистера Эллисона заключался, разумеется, в выборе места; и
едва начал он раздумывать об этом, как внимание его привлекла роскошная
природа тихоокеанских островов. Он уж решился было отправиться
путешествовать в южные моря, но, поразмыслив в течение ночи, отказался от
этой идеи. «Будь я мизантроп, — объяснял он, — подобная местность подошла бы
мне. Ее полная уединенность и замкнутость, затруднительность прибытия п
отбытия составили бы в этом случае главную прелесть ее, но пока что я еще не
Тимон. В одиночестве я ищу покоя, по пе уныния. Да ведь будет и много часов,
когда от поэтических натур мне потребуется сочувствие сделанному мною. В
этом случае мне надобно искать место невдалеке от многолюдного города, а
близость его, вдобавок, послужит мне лучшим подспорьем в выполнении моих
замыслов».
В поисках подходящего места, подобным образом расположенного, Эллисон
путешествовал несколько лет, и мне позволено было сопровождать его. Тысячу
участков, приводивших меня в восторг, он отвергал без колебания по причинам,
в конце концов убеждавшим меня в его правоте. Наконец мы достигли
возвышенного плоскогорья, отличающегося удивительно плодородной землею и
очень красивого, откуда открывался панорамический вид обширнее того, что
открывается с Этны, и, по мнению Эллисона, равно как и моему, превосходящий
вид с прославленной горы в отношении всех истинных элементов живописного.
«Я сознаю, — сказал искатель, вздохнув с глубоким удовлетворением,
после того как зачарованно взирал на эту сцену около часа, — я знаю, что
здесь на моем месте девять десятых из самых придирчивых ничего бы не
пожелали. Панорама воистину великолепна, и я восторгался бы ею, если бы
великолепие ее пе было бы чрезмерно. Вкус всех когда-либо знакомых мне
архитекторов заставляет их ради «вида» помещать здания на вершинах холмов.
Ошибка очевидна. Величие в любом своем выражении, особенно же в смысле
протяженности, удивляет и волнует, а затем утомляет и гнетет. Для недолгого
впечатления не может быть ничего лучшего, но для постоянного созерцания —
ничего худшего. А для постоянного созерцания самый нежелательный вид
грандиозности — это грандиозность протяженности, а худший вид протяженности
— это расстояние. Оно враждебно чувству и ощущению замкнутости — чувству и
ощущению, которые мы пытаемся удовлетворить, когда удаляемся «на покой в
деревню». Смотря с горной вершины, мы пе можем не почувствовать себя
затерянными в пространстве. Павшие духом избегают подобных видов, как чумы».
Только к концу четвертого года наших поисков мы нашли местность,
которою Эллисон остался доволен. Разумеется, излишне говорить, где она
расположена. Недавняя смерть моего друга привела к тому, что некоторому
разряду посетителей был открыт доступ в его поместье Арнгейм, и оно снискало
себе род утаенной славы, хотя и значительно большей по степени, но сходной
по характеру со славою, которою так долго отличался Фонтхилл.
Обычно к Арнгейму приближались по реке. Посетитель покидал город ранним
утром. До полудня он следовал между берегов, исполненных спокойной,
безмятежной красоты, на которых паслись бесчисленные стада овец — белые
пятна среди яркой зелени холмистых лугов. Постепенно создавалось
впечатление, будто из края землепашцев мы переходим в более дикий,
пастушеский, — и впечатление это понемногу растворялось в чувстве
замкнутости — а там и в сознании уединения. По мере того, как приближался
вечер, русло сужалось; берега делались все более и более обрывисты, покрыты
более густой, буйной и суровой по окраске растительностью. Вода становилась
прозрачнее. Поток струился по тысяче излучин, так что вперед было видно не
далее чем на фурлонг. Каждое мгновение судно казалось заключенным в
заколдованный круг, обнесенный непреодолимыми и непроницаемыми стенами из
листвы, накрытый крышею из ультрамаринового атласа и без пола, а киль с
завидной ловкостью балансировал на киле призрачной ладьи, которая,
перевернувшись по какой-то случайности вверх дном, плыла, постоянно
сопутствуя настоящему судну ради того, чтобы держать его на поверхности.
Теперь русло проходило по ущелью — пусть термин этот не вполне годится, я
употребляю его лишь потому, что в языке нет слова, которое лучше бы
обозначило самую примечательную, хотя и не самую характерную черту
местности. На ущелье она походила лишь высотою и параллельностью берегов, и
ничем другим. Берега (между которыми прозрачная вода по-прежнему спокойно
струилась) поднимались до ста, а порою и до ста пятидесяти футов и так
наклонялись друг к другу, что в весьма большой мере заслоняли дневной свет;
а длинный, перистый мох, в обилии свисавший о кустов, переплетенных над
головою, придавал всему погребальное уныние. Поток извивался все чаще и все
запутаннее, как бы петляя, так что путешественник давно уж терял всякое
понятие о направлении. Кроме того, его охватывало восхитительное чувство
странного. Мысль о природе оставалась, но характер ее казался подвергнутым
изменениям, жуткая симметрия, волнующее единообразие, колдовская
упорядоченность наблюдались во всех ее созданиях. Ни единой сухой ветви, ни
увядшего листа, ни случайно скатившегося камешка, ни полоски бурой земли
нигде не было видно. Хрустальная влага плескалась о чистый гранит или о
незапятнанный мох, и резкость линий восхищала взор, хотя и приводила в
растерянность.
Пройдя до этому лабиринту в течение нескольких часов, пока сумрак
сгущался с каждым мигом, судно делало крутой и неожиданный поворот и
внезапно, как бы упав с неба, оказывалось в круглом водоеме, весьма обширном
по сравнению с шириною ущелья. Он насчитывал около двухсот ярдов в диаметре
и всюду, кроме одной точки, расположенной прямо напротив входящего судна,
был окружен холмами, в общем одной высоты со стенами ущелья, хотя и совсем
другого характера. Их стороны сбегали к воде под углом примерно в сорок пять
градусов, и от подошвы до вершины их обволакивали роскошнейшие цветы; вряд
ли можно было бы заметить хоть один зеленый лист в этом море благоуханного и

Страницы: 1 2 3 4

Комментарии:

Оставить комментарий или два

Я не робот!