Похищенное письмо

(Рейтинг +48)
Loading ... Loading ...

какими их, бесспорно, привык считать свет. Брайант в своей весьма ученой
«Мифологии» упоминает аналогичный источник ошибок, когда он говорит: «Хотя
мы не верим в языческие басни, однако мы постоянно забываемся и делаем из
них выводы, как из чего-то действительно существующего». Тем не менее
алгебраисты, сами язычники, неколебимо верят в «языческие басни» и выводят
из них заключения не столько по причине провалов памяти, сколько благодаря
непостижимому затмению мыслей. Короче говоря, мне еще не доводилось
встречать математика, которому можно было бы доверять в чем-либо, кроме
равенства корней, и который втайне не лелеял бы кредо, будто x2+px всегда
абсолютно и безусловно равняется q. Если хотите, то попробуйте в качестве
опыта сказать кому-нибудь из этих господ, что, по вашему мнению, бывают
случаи, когда x2+px не вполне равняется q, но, втолковав ему, что вы имеете
в виду, поторопитесь отойти от него подальше, иначе он, без всякого
сомнения, набросится на вас с кулаками.
— Я хочу сказать, — продолжал Дюпен, так как я только засмеялся в ответ
на его последние слова, — что, будь министр всего лишь математиком, префекту
не пришлось бы давать мне этот чек. Однако я знал, что он не только
математик, но и поэт, а потому оценивал случившееся, исходя из его
способностей и учитывая особенности его положения. Я знал, кроме того, что
он искушен в делах двора и смелый интриган. Такой человек, рассуждал я, не
может не быть осведомлен об обычных полицейских методах. Он не мог не
предвидеть нападения псевдограбителей — и события показали, что он его
предвидел. Он обязательно должен был предположить, рассуждал я, что его дом
будет подвергнут тайным обыскам. Его частые ночные отлучки, в которых
префект с радостью усматривал залог своего успеха, мне представлялись
хитростью, он давал полиции возможность провести самый тщательный обыск для
того, чтобы заставить ее прийти к заключению, к которому Г. в конце концов и
пришел, — к заключению, что письмо находится не в его доме, а где-то еще. Я
только что подробно изложил вам ход мысли касательно неизменных принципов,
лежащих в основе действий полицейских агентов, когда они ищут спрятанные
предметы, — и я чувствовал, что тот же ход мысли неминуемо приведет министра
к таким же выводам, что и меня. И заставит его пренебречь всеми обычными
тайниками. Не мог же он быть столь слабоумен, рассуждал я, чтобы не видеть,
что самые скрытые и недоступные недра его дома будут столь же достижимы для
глаз, игл, буравчиков и сильных луп префекта, как и стоящие на виду
незапертые шкафы. Короче говоря, я понял, что он будет вынужден прибегнуть к
какой-то очень простой выдумке, если не предпочтет ее по доброй воле с
самого начала. Возможно, вы не забыли, как хохотал префект, когда во время
нашего первого разговора я высказал предположение, что эта загадка причиняет
ему столько хлопот как раз из-за очевидности ее разгадки.
— Да, — сказал я. — Я отлично помню, как он веселился. Мне даже
показалось, что с ним вот-вот случится родимчик.
— Материальный мир, — продолжал Дюпен, — изобилует аналогиями с миром
нематериальным, а потому не так уж далеко от истины то правило риторики,
которое утверждает, что метафору или уподобление можно использовать не
только для украшения описания, но и для усиления аргументации. Например,
принцип vis mertiae [Сила инерции (лат.).] по-видимому, одинаков и в физике
и в метафизике. Если для первой верно, что большое тело труднее привести в
движение, нежели малое, и что полученный им момент инерции прямо
пропорционален этой трудности, то и для второй не менее верно, что более
могучие интеллекты, хотя они сильнее, постояннее и плодотворнее в своем
движении, чем интеллекты малые, тем не менее начинают это движение с меньшей
легкостью и более смущаются и колеблются на первых шагах. И еще: вы
когда-нибудь замечали, какие уличные вывески привлекают наибольшее внимание?
— Никогда об этом не задумывался, — ответил я.
— Существует салонная игра, — продолжал Дюпен, — в которую играют с
помощью географической карты. Один играющий предлагает другому найти
задуманное слово — название города, реки, государства или империи — среди
массы надписей, которыми пестрит карта. Новичок обычно пытается перехитрить
своего противника, задумывая название, напечатанное наиболее мелким шрифтом,
но опытный игрок выбирает слова, простирающиеся через всю карту и
напечатанные самыми крупными буквами. Такие названия, как и чересчур большие
вывески, ускользают от внимания из-за того, что они слишком уж очевидны. Эта
физическая особенность нашего зрения представляет собой полную аналогию
мыслительной тупости, с какой интеллект обходит те соображения, которые
слишком уж навязчиво самоочевидны. Но, по-видимому, эта особенность
несколько выше или несколько ниже понимания нашего префекта. Ему ни на
секунду не пришло в голову, что министр мог положить письмо на самом видном
месте на обозрение всему свету — именно для того, чтобы помешать кому-либо
его увидеть.
Но чем больше я размышлял о дерзком, блистательном и тонком хитроумии
Д., о том, что документ этот должен был всегда находиться у него под рукой,
а в противном случае утратил бы свою силу, и о том, что письмо совершенно
несомненно не было спрятано там, где считал нужным искать его префект, тем
больше я убеждался, что, желая спрятать письмо, министр прибег к наиболее
логичной и мудрой уловке и вовсе не стал его прятать.
Вот с какими мыслями я как-то утром водрузил себе на нос зеленые очки и
во время прогулки заглянул к Д. Я застал его дома — он позевывал, изображал
хандру, как всегда, притворяясь, будто ему все давно приелось и наскучило. В
мире вряд ли сыщется другой столь же деятельный человек — по таким он
бывает, только когда его никто не видит.
Чтобы не отстать от него, я пожаловался па слабость зрения и, оплакивая
необходимость носить темные очки, под их защитой подробно и осторожно
оглядел комнату, хотя со стороны показалось бы, что я смотрю только на место
собеседника.
Особенно внимательно я изучал большой письменный стол, возле которого
сидел мой хозяин. На этом столе в беспорядке лежали различные бумаги,
письма, два-три музыкальных инструмента и несколько книг. Однако, тщательно
и долго оглядывая стол, я так и не обнаружил ничего подозрительного.
В конце концов мой взгляд, шаривший по комнате, упал на ажурную
картонную сумочку для визитных карточек, которая на грязной голубой ленте
свисала с маленькой медной шишечки на самой середине каминной полки. У
сумочки были три кармашка, расположенные один над другим, и из них торчало
пять-шесть визитных карточек и одно письмо. Оно было замусоленное, смятое и
надорванное посредине, точно его намеревались разорвать, как не
заслуживающее внимания, но затем передумали. В глаза бросалась большая
черная печать с монограммой Д. Адрес был написан мелким женским почерком:
«Д., министру, в собственные руки». Оно было небрежно и даже как-то
презрительно засунуто в верхний кармашек сумки.
Едва я увидел это письмо, как тотчас же пришел к заключению, что передо
мной — предмет моих поисков. Да, конечно, оно во всех отношениях разительно
не подходило под то подробнейшее описание, которое прочел нам префект.
Печать на атом была большая, черная, с монограммой Д., на том — маленькая,
красная, с гербом герцогского рода С. Это было адресовано министру мелким
женским почерком, на том титул некоей королевской особы был начертан
решительной и смелой рукой. Сходилась только величина. Но, с другой стороны,
именно разительность этих отличий, превосходившая всякое вероятие, грязь,
замусоленная надорванная бумага, столь мало вязавшаяся с тайной
аккуратностью Д. и столь явно указывавшая на желание внушить всем и каждому,
будто документ, который он видит, не имеет ни малейшей важности, — все это,
вкупе со слишком уж заметным местом, выбранным для его хранения, где он
бросался в глаза всякому посетителю, что точно соответствовало выводам, к
которым я успел прийти, — все это, повторяю я, не могло не вызвать
подозрений у того, кто явился туда с намерением подозревать.
Я продлил свой визит, насколько это было возможно, и все время, пока я
поддерживал горячий спор на тему, которая, как мне было известно, всегда
живо интересовала и волновала Д., мое внимание было приковано к письму. Я
хорошо разглядел его, запомнил его внешний вид и положение в кармашке, а
кроме того, в конце концов заметил еще одну мелочь, которая рассеяла бы
последние сомнения, если бы они у меня были. Изучая края письма, я
обнаружил, что они казались более неровными, чем можно было бы ожидать. Они
выглядели надломленными, как бывает всегда, когда плотную бумагу, уже
сложенную и прижатую пресс-папье, вкладывают по прежним сгибам, но в другую
сторону. Заметив это, я уже ни в чем не сомневался. Мне стало ясно, что
письмо в сумочке под каминной полкой было вывернуто наизнанку, как перчатка,
после чего его снабдили новым адресом и новой печатью. Тогда я распрощался с
министром и отправился восвояси, оставив на столе золотую табакерку.
На следующее утро я зашел за табакеркой, и мы с большим увлечением
возобновили беседу, которую вели накануне. Пока мы разговаривали, под окнами
министра раздался громкий, словно бы пистолетный выстрел, а вслед за ним
послышались ужасные вопли и крики испуганной толпы. Д. бросился к окну,
распахнул его и выглянул наружу. Я же сделал шаг к сумочке, вынул письмо,

Страницы: 1 2 3 4 5

Комментарии:
  1. 3 коммент. к “Похищенное письмо”

  2. Оскар - Окт 27, 2016 | Ответить

    «Достоин если не Атрея, то Фиеста»

    Что же это значит?

    [Ответить]

Оставить комментарий или два

Я не робот!