Эдгар По

---

Nil sapientiae odiosius acumine nirnio.
Seneca
[Для мудрости нет ничего ненавистнее хитрости.
Сенека (лат.).]

Как-то в Париже, в ветреный вечер осенью 18… года, когда уже совсем
смерклось, я предавался двойному наслаждению, которое дарит нам сочетание
размышлений с пенковой трубкой, в обществе моего друга С.-Огюста Дюпена в
его маленькой библиотеке, а вернее, кабинете an troisieme, N 33 Rue Dunot,
Faubourg St. Germain [На четвертом этаже дома N 33, улица Дюно в предместье
Сен-Жермен (франц.).]. Более часа мы просидели, храня нерушимое молчание, и
стороннему наблюдателю могло бы показаться, что и я, и мой друг всего лишь
сосредоточенно и бездумно следим за клубами дыма, заполнившего комнату.
Однако я продолжал мысленно обсуждать события, служившие темой беседы,
которую мы вели в начале вечера, – я имею в виду происшествие на улице Морг
и тайну, связанную с убийством Мари Роже. Вот почему, когда дверь
распахнулась и в библиотеку вошел наш старый знакомый, мосье Г., префект
парижской полиции, это представилось мне любопытным совпадением.
Мы сердечно его приветствовали, потому что дурные качества этого
человека почти уравновешивались многими занятными чертами, а к тому же мы не
виделись с ним уже несколько лет. Перед его приходом мы сумерничали, и
теперь Дюпен встал, намереваясь зажечь лампу, но он тут же вновь опустился в
свое кресло, когда Г. сказал, что пришел посоветоваться с нами – а вернее, с
моим другом – о деле государственной важности, которое уже доставило ему
много неприятных хлопот.
– Если оно требует обдумывания, – пояснил Дюпен, отнимая руку, уже
протянутую к фитилю лампы, – то предпочтительнее будет ознакомиться с ним в
темноте.
– Еще одна из ваших причуд! – сказал префект, имевший манеру называть
«причудами» все, что превосходило его понимание, а потому живший поистине
среди легиона «причудливостей».
– Совершенно справедливо, – ответил Дюпен, предлагая гостю трубку и
придвигая ему удобное кресло.
– Но какая беда случилась на сей раз? – спросил я. – Надеюсь, это не
еще одно убийство?
– О нет! Ничего подобного. Собственно говоря, дело это чрезвычайно
простое, и я не сомневаюсь, что мы и сами с ним превосходно справимся, но
мне пришло в голову, что Дюпену, пожалуй, будет любопытно выслушать его
подробности – ведь оно такое причудливое.
– Простое и причудливое, – сказал Дюпен.
– Э… да. Впрочем, не совсем. Собственно говоря, мы все в большом
недоумении, потому что дело это на редкость просто, и тем не менее оно
ставит нас в совершенный тупик.
– Быть может, именно простота случившегося и сбивает вас с толку, -
сказал мой друг.
– Ну, какой вздор вы изволите говорить! – ответил префект, смеясь от
души.
– Быть может, тайна чуть-чуть слишком прозрачна, – сказал Дюпен.
– Бог мой! Что за идея!
– Чуть-чуть слишком очевидна.
– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! – загремел наш гость, которого эти
слова чрезвычайно позабавили. – Ах, Дюпен, вы меня когда-нибудь уморите!
– Но все-таки что это за дело? – спросил я.
– Я сейчас вам расскажу, – ответил префект, задумчиво выпуская изо рта
длинную ровную струю дыма, и устроился в кресле поудобнее. – Я изложу его
вам в нескольких словах, но прежде я хотел бы предупредить вас, что это дело
необходимо хранить в строжайшем секрете и что я почти наверное лишусь своей
нынешней должности, если станет известно, что я кому-либо о нем рассказывал.
– Продолжайте, – сказал я.
– Или не продолжайте, – сказал Дюпен.
– Ну так вот: мне было сообщено из весьма высоких сфер, что из
королевских апартаментов был похищен некий документ величайшей важности.
Похититель известен. Тут не может быть ни малейшего сомнения: видели, как он
брал документ. Кроме того, известно, что документ все еще находится у него.
– Откуда это известно? – спросил Дюпен.
– Это вытекает, – ответил префект, – из самой природы документа и из
отсутствия неких последствий, которые неминуемо возникли бы, если бы он
больше не находился у похитителя – то есть если бы похититель воспользовался
им так, как он, несомненно, намерен им в конце концов воспользоваться.
– Говорите пояснее, – попросил я.
– Ну, я рискну сказать, что документ наделяет того, кто им владеет,
определенной властью но отношению к определенным сферам, каковая власть
просто не имеет цены. – Префект обожал дипломатическую высокопарность.
– Но я все-таки не вполне понял, – сказал Дюпен.
– Да? Ну, хорошо: передача этого документа третьему лицу, которое
останется неназванным, поставит под угрозу честь весьма высокой особы, и
благодаря этому обстоятельству тот, в чьих руках находится документ, может
диктовать условия той весьма знатной особе, чья честь и благополучие
оказались в опасности.
– Но ведь эта власть, – перебил я, – возникает только в том случае,
если похититель знает, что лицу, им ограбленному, известно, кто похититель.
Кто же дерзнет…
– Вот, – сказал Г., – это министр Д., чья дерзость не останавливается
ни перед чем – ни перед тем, что достойно мужчины, ни перед тем, что его
недостойно. Уловка, к которой прибег вор, столь же хитроумна, сколь и смела.
Документ, о котором идет речь (сказать откровенно, это – письмо), был
получен ограбленной особой, когда она пребывала в одиночестве в королевском
будуаре. Она его еще читала, когда в будуар вошло то высочайшее лицо, от
какового она особенно хотела скрыть письмо. Поспешно и тщетно попытавшись
спрятать письмо в ящик, она была вынуждена положить его вскрытым на столик.
Однако оно лежало адресом вверх и, так как его содержание было скрыто, не
привлекло к себе внимания. Но тут входит министр Д. Его рысий взгляд
немедленно замечает письмо, он узнает почерк, которым написан адрес,
замечает смущение особы, которой оно адресовано, и догадывается о ее тайне.
После доклада о каких-то делах, сделанного с его обычной быстротой, он
достает письмо, несколько похожее на то, о котором идет речь, вскрывает его,
притворяется, будто читает, после чего кладет рядом с первым. Потом он снова
около пятнадцати минут ведет беседу о государственных делах. И наконец,
кланяясь, перед тем как уйти, берет со стола не принадлежащее ему письмо.
Истинная владелица письма видит это, но, разумеется, не смеет
воспрепятствовать ему из-за присутствия третьего лица, стоящего рядом с ней.
Министр удаляется, оставив на столе свое письмо, не имеющее никакой
важности.
– И вот, – сказал Дюпен, обращаясь ко мне, – налицо то условие,
которое, по вашему мнению, было необходимо для полноты власти похитителя:
похититель знает, что лицу, им ограбленному, известно, кто похититель.
– Да, – сказал префект. – И в течение последних месяцев подученной
таким способом властью пользуются ради политических целей, и притом не зная
никакой меры. С каждым днем ограбленная особа все более убеждается в
необходимости получить назад свое письмо. Но, разумеется, открыто
потребовать его возвращения она не может. И вот в отчаянии она доверилась
мне.
– Помощнику, мудрее которого, – сказал Дюпен сквозь настоящий смерч
дыма, – я полагаю, не только найти, но и вообразить невозможно.
– Вы мне льстите, – ответил префект, – но, пожалуй, кое-кто и
придерживается такого мнения.
– Во всяком случае, совершенно очевидно, – сказал я, – что письмо, как
вы и говорили, все еще находится у министра, поскольку власть дает именно
обладание письмом, а не какое-либо его использование. Если его использовать,
то власть исчезнет.
– Вы правы, – ответил Г. – И я начал действовать, исходя именно из
этого предположения. Первой моей задачей было обыскать особняк министра, и
главная трудность заключалась в том, чтобы сделать это втайне от него. Мне
настоятельно указывали на необходимость устроить все дело так, чтобы он
ничего не заподозрил, ибо это могло бы привести к самым роковым
последствиям.
– Но, – сказал я, – вы же вполне au fait [Сведущи (франц.).] в такого
рода вещах. Парижская полиция достаточно часто предпринимала подобные
обыски.
– О, разумеется. Вот потому-то я и не отчаивался. К тому же привычки
Министра весьма благоприятствовали моим намерениям. Он частенько не
возвращается домой до утра. Слуг у него немного, и они спят вдали от комнат
своего хозяина, а к тому же их нетрудно напоить, так как почти все они -
неаполитанцы. Вам известно, что у меня есть ключи, которыми я могу отпереть
любую комнату и любой шкаф в Париже. В течение трех месяцев я чуть ли не
еженощно сам обыскивал особняк министра Д. На карту поставлена моя честь, и,
говоря между нами, награда обещана колоссальная. И я прекратил поиски,
только когда окончательно убедился, что вор более хитер, чем я. Смею вас
заверить, я осмотрел все закоулки и тайники, в которых можно было бы
спрятать письмо.
– Хотя письмо, без сомнения, находится у министра, – заметил я, – но не
мог ли он скрыть его не у себя в доме, а где-нибудь еще?
– Навряд ли, – сказал Дюпен. – Нынешнее положение дед при дворе и
особенно те политические интриги, в которых, как известно, замешан Д.,
требуют, чтобы письмо всегда находилось у него под рукой – возможность
предъявить его без промедления почти так же важна, как и самый факт
обладания им.
– Возможность предъявить его без промедления? – переспросил я.
– Другими словами, возможность немедленно его уничтожить, – ответил
Дюпен.

Страницы: 1 2 3 4 5