Поэтический принцип

(Рейтинг +18)
Loading ... Loading ...

Говоря о поэтическом принципе, я не претендую ни на полноту, ни на
глубину. Моей главной целью будет в ходе достаточно произвольных рассуждений
о сути того, что мы называем поэзией, предложить вашему вниманию несколько
мелких английских или американских стихотворений, наиболее отвечающих моему
личному вкусу или оказавших наиболее определенное воздействие на мое
воображение. Под «мелкими» я, конечно, подразумеваю стихотворения малого
объема. И тут же, вначале, позвольте мне сказать несколько слов относительно
довольно странного принципа, который, справедливо или нет, всегда оказывал
влияние на мою критическую оценку стихотворения. Я считаю, что больших
стихотворений или поэм вообще не существует. Я утверждаю, что выражение
«большая поэма» — явное противоречие в терминах.
Вряд ли стоит говорить о том, что произведение достойно называться
поэтическим постольку, поскольку оно волнует, возвышая душу. Ценность его
пропорциональна этому возвышающему волнению. Но все волнения преходящи —
таково свойство души. Та степень волнения, которая дает произведению право
называться поэтическим, не может постоянно сохраняться в каком-либо
сочинении большого объема. Максимум через полчаса волнение ослабевает,
иссякает, переходя в нечто противоположное, и тогда поэтическое
произведение, по существу, перестает быть таковым.
Несомненно, многие нашли трудным сочетать предписание критики
относительно того, что «Потерянным раем» надлежит благоговейно восхищаться
на всем его протяжении, с абсолютной невозможностью во все время чтения
сохранять тот восторг перед поэмой, которого это предписание требует.
Фактически это великое произведение можно счесть поэтическим лишь в том
случае, если, отбросив важнейшее требование, предъявляемое ко всем
произведениям искусства, требование единства, мы будем рассматривать его
лишь как ряд небольших стихотворений. Если ради сохранения единства поэмы,
цельности ее эффекта или производимого ею впечатления мы прочитали бы ее за
один присест, то в итоге волнение наше постоянно то нарастало, а то спадало
бы. После пассажа истинно поэтического неизбежно следуют банальности,
которыми никакие априорные критические суждения не заставят нас восхищаться;
но если, дочитав поэму, мы вновь примемся за нее, пропустив первую книгу (то
есть начав со второй), мы поразимся, увидев, как восхищает нас то, что ранее
мы осуждали, и возмущает то, чем мы прежде столь восторгались. Изо всего
этого следует, что конечный, суммарный или абсолютный эффект даже лучшей
эпической поэмы на свете равняется нулю — и это именно так.
Что до «Илиады», то мы располагаем если не прямым доказательством, то
по крайней мере вескими основаниями предполагать, что она была задумана как
цикл лирических стихотворений; но, допуская замысел эпоса, мы можем только
сказать, что поэма зиждется на несовершенном представлении об искусстве.
Современный эпос, написанный в духе ложно представляемых древних образцов, —
плод опрометчивого и слепого подражания. Но время таких художественных
аномалий миновало. Если когда-либо какая-либо очень большая поэма и вправду
пользовалась популярностью — в чем сомневаюсь, — то по крайней мере ясно,
что никакая очень большая поэма никогда более популярна не будет.
Суждение о том, что величина произведения, ceteris paribus, может
служить мерилом его оценки, будучи сформулировано подобным образом,
несомненно, покажется в достаточной мере нелепым; но суждением этим мы
обязаны нашим толстым журналам. Право же, в одном лишь абстрактно
рассматриваемом количестве, насколько это касается книг, нет ничего
достойного похвал, столь постоянно расточаемых этими суровыми изданиями! Да,
гора в самом деле одними лишь своими пространственными размерами внушает нам
чувство возвышенного; но никто не получит подобного впечатления даже от
непомерного объема «Колумбиады». Пока что журнальные рецензенты не требовали
оценивать Ламартина в кубических футах, а Поллока — в фунтах; но что еще
можем мы вывести из их постоянных разглагольствований о «длительном усилии»?
Ежели посредством «длительного усилия» какой-нибудь господинчик и разрешится
эпической поэмой, от всей души похвалим его за усилия, ежели за это стоит
хвалить; но давайте воздержимся от похвал его поэме только ради этих самых
усилий. Можно надеяться, что в будущем здравый смысл столь возрастет, что о
произведении искусства станут судить по впечатлению, им производимому, по
эффекту, им достигаемому, а не по времени, потребному для достижения этого
эффекта, или по количеству «длительных усилий», необходимых, дабы произвести
это впечатление. Дело в том, что прилежание — одно, а дар — совсем другое, и
никакие журналы во всем крещеном мире не могут их смешивать. Мало-помалу и
это суждение наряду с другими, утверждаемыми мною, будет принято как
самоочевидное. А пока их обычно осуждают как ложные, что не повредит
существенным образом их истинности.
С другой стороны, ясно, что стихотворение может быть и неуместно
кратким. Чрезмерная краткость вырождается в голый эпиграмматизм. Очень
короткое стихотворение хотя и может быть блестящим или живым, но никогда не
произведет глубокого или длительного впечатления. Печать должна равномерно
вдавливаться в сургуч. Беранже сочинил бесчисленное количество произведений,
острых и затрагивающих душу; но, в общем, их легковесность помешала им
глубоко напечатлеться в общественном мнении, и, как многие перышки из крыл
фантазии, они бесследно унесены ветром.
Примечательным образцом того, как ненужная краткость повредила
стихотворению, помешав обратить на него внимание публики, может служить эта
прелестная маленькая серенада:

Сновиденья о тебе
Гонят первый сладкий сон,
Тише дует ветерок,
В звездах блещет небосклон;
Сновиденья о тебе
Пронизали тишину,
Некий дух меня повлек
К твоему, любовь, окну!

Звуки трепетные спят
На немой струе ручья,
Тают, болью рождены,
Излиянья соловья,
Сник чампака аромат,
Как замрут мечты во сне, —
У тебя на лоне так
Суждено угаснуть мне!

Подними меня с травы!
Все бледней я, все слабей!
Подними, и обойми,
И лобзаний дождь пролей.
Томен, хладен я — увы!
Сердца стук летит во тьму —
К своему его прижми,
Чтоб разбиться там ему.

Эти строки известны, быть может, весьма немногим, хотя автор их — такой
большой поэт, как Шелли. Теплоту их чувства, при этом нежную и воздушную,
оценит всякий, но глубже всех — лишь тот, кто сам восставал от сладостных
грез о возлюбленной, дабы окунуться в волны ароматного воздуха летней южной
ночи.
Одному из лучших стихотворений Уиллиса — на мой взгляд, лучшему из
когда-либо им написанных — несомненно, именно этот изъян чрезмерной
краткости помешал занять надлежащее место во мнении как критики, так и
читателей.

Лег на Бродвей покров теней,
Густела ночи мгла,
И там тогда, знатна, горда,
Красавица прошла.
За ней одной незримых рой
Стремился без числа.

Дух чистоты ее черты
Торжественно облек,
Дивились все ее красе,
Был облик девы строг:
Все то, что бог ей даровал,
Она хранила впрок.

В ней чувства нет! За звон монет
Пренебрегать душой —
Ее удел; но кто б хотел
Назвать ее женой,
Хоть благодать — себя продать,
Свершив обряд святой?

А вслед за ней, ее милей,
Шла девушка, бледна, —
Нужду, позор с недавних пор
Изведала она,
За пыл страстей остаток дней
Страдать обречена.

Не снидет мгла с ее чела
Отныне и вовек:
Чему Христос, презрев донос,
Слова прощенья рек,
То день за днем в упорстве злом
Карает человек!

В этом сочинении трудно узнать Уиллиса, написавшего так много
незначительных «салонных» стихов. Строки не только насыщенны и возвышенны,
но и полны энергии, и при этом напряженны от очевидной искренности чувства,
которую мы тщетно искали бы во всех других сочинениях этого автора.
Пока эпическая мания, пока идея о том, что поэтические победы
неразрывно связаны с многословием, постепенно угасает во мнении публики
благодаря собственной своей нелепости, мы видим, что ее сменяет ересь
слишком явно ложная, чтобы ее можно было долго выносить, но которая за
краткий срок существования, можно сказать, причинила больше вреда нашей
поэзии, нежели все остальные ее враги, вместе взятые. Я разумею ересь,

Страницы: 1 2 3 4 5 6

Комментарии:

Оставить комментарий или два

Я не робот!