Падение дома Ашеров

(Рейтинг +103)
Loading ... Loading ...

Он струил вокруг.

Вечерами видел путник,
Направляя к окнам взоры,
Как под мерный рокот лютни
Мерно кружатся танцоры,
Мимо трона проносясь;
Государь порфирородный,
На танец смотрит с трона князь
С улыбкой властной и холодной.

А дверь!.. рубины, аметисты
По золоту сплели узор —
И той же россыпью искристой
Хвалебный разливался хор;
И пробегали отголоски
Во все концы долины,
В немолчном славя переплеске
И ум и гений властелина.

Но духи зла, черны как ворон,
Вошли в чертог —
И свержен князь (с тех пор он
Встречать зарю не мог).
А прежнее великолепье
Осталось для страны
Преданием почившей в склепе
Неповторимой старины.

Бывает, странник зрит воочью,
Как зажигается багрянец
В окне — и кто-то пляшет ночью
Чуждый музыке дикий танец,
И рой теней, глумливый рой,
Из тусклой двери рвется — зыбкой,
Призрачной рекой…
И слышен смех — смех без улыбки.

[Перевод Н. Вольпин]

Помню, потом мы беседовали об этой балладе, и друг мой высказал мнение,
о котором я здесь упоминаю не столько ради его новизны (те же мысли
высказывали и другие люди) [Уотсон, доктор Пэрсивел, Спаланцани и в
особенности епископ Лэндаф — см. «Этюды о химии», т. V. — Прим.автора]
сколько ради упорства, с каким он это свое мнение отстаивал. В общих чертах
оно сводилось к тому, что растения способны чувствовать. Однако безудержная
фантазия Родерика Ашера довела эту мысль до крайней дерзости, переходящей
подчас все границы разумного. Не нахожу слов, чтобы вполне передать пыл
искреннего самозабвения, с каким доказывал он свою правоту. Эта вера его
была связана (как я уже ранее намекал) с серым камнем, из которого сложен
был дом его предков. Способность чувствовать, казалось ему, порождается уже
самым расположением этих камней, их сочетанием, а также сочетанием мхов и
лишайников, которыми они поросли, и обступивших дом полумертвых дерев — и,
главное, тем, что все это, ничем не потревоженное, так долго оставалось
неизменным и повторялось в недвижных водах озера. Да, все это способно
чувствовать, в чем можно убедиться воочию, говорил Ашер (при этих словах я
даже вздрогнул), — своими глазами можно видеть, как медленно, но с
несомненностью сгущается над озером и вкруг стен дома своя особенная
атмосфера. А следствие этого, прибавил он, — некая безмолвная и, однако же,
неодолимая и грозная сила, она веками лепит по-своему судьбы всех Ашеров,
она и его сделала тем, что он есть, — таким, как я вижу его теперь. О
подобных воззрениях сказать нечего, и я не стану их разъяснять.
Нетрудно догадаться, что наши книги — книги, которыми долгие годы
питался ум моего больного друга, — вполне соответствовали его причудливым
взглядам. Нас увлекали «Вер-Вер» и «Монастырь» Грессэ, «Бельфегор»
Макиавелли, «Рай и ад» Сведенборга, «Подземные странствия Николаса Климма»
Хольберга, «Хиромантия» Роберта Флада, труды Жана д’Эндажинэ и Делашамбра,
«Путешествие в голубую даль» Тика и «Город солнца» Кампанеллы. Едва ли не
любимой книгой был томик in octavo «Директориум Инквизиториум» доминиканца
Эймерика Жеронского. Часами в задумчивости сиживал Ашер и над иными
страницами Помпония Мелы о древних африканских сатирах и эгипанах. Но больше
всего наслаждался он, перечитывая редкостное готическое издание in quarto —
требник некоей забытой церкви — Vigiliae Mortuorum Secundum Chorum Ecclesiae
Maguntinae [Бдения по усопшим согласно хору магунтинской церкви (лат.).].
Должно быть, неистовый дух этой книги, описания странных и мрачных
обрядов немало повлияли на моего болезненно впечатлительного друга, невольно
подумал я, когда однажды вечером он отрывисто сказал мне, что леди Мэдилейн
больше нет и что до погребения он намерен две недели хранить ее тело в
стенах замка, в одном из подземелий. Однако для этого необычайного поступка
был и вполне разумный повод, так что я не осмелился спорить. По словам
Родерика, на такое решение натолкнули его особенности недуга, которым
страдала сестра, настойчивые и неотвязные расспросы ее докторов, и еще мысль
о том, что кладбище рода Ашер расположено слишком далеко от дома и открыто
всем стихиям. Мне вспомнился зловещий вид эскулапа, с которым в день приезда
я повстречался на лестнице, — и, признаться, не захотелось противиться тому,
что, в конце концов, можно было счесть просто безобидной и естественной
предосторожностью.
По просьбе Ашера я помог ему совершить это временное погребение. Тело
еще раньше положено было в гроб, и мы вдвоем снесли его вниз. Подвал, где мы
его поместили, расположен был глубоко под землею, как раз под той частью
дома, где находилась моя спальня; он был тесный, сырой, без малейшей
отдушины, которая давала бы доступ свету, и так давно не открывался, что
наши факелы едва не погасли в затхлом воздухе и мне почти ничего не удалось
разглядеть. В давние феодальные времена подвал этот, по-видимому, служил
темницей, а в пору более позднюю здесь хранили порох или иные горючие
вещества, судя по тому, что часть пола, так же как и длинный коридор,
приведший нас сюда, покрывали тщательно пригнанные медные листы. Так же
защищена была от огня и массивная железная дверь. Непомерно тяжелая, она
повернулась на петлях с громким, пронзительным скрежетом.
В этом ужасном подземелье мы опустили нашу горестную ношу на деревянный
помост и, сдвинув еще не закрепленную крышку гроба, посмотрели в лицо
покойницы. Впервые мне бросилось в глаза разительное сходство между братом и
сестрой; должно быть, угадав мои мысли, Ашер пробормотал несколько слов, из
которых я понял, что он и леди Мэдилейн были близнецы и всю жизнь души их
оставались удивительно, непостижимо созвучны.
Однако наши взоры лишь ненадолго остановились на лице умершей, — мы не
могли смотреть на него без трепета. Недуг, сразивший ее в расцвете
молодости, оставил (как это всегда бывает при болезнях каталептического
характера) подобие слабого румянца на ее щеках и едва заметную улыбку, столь
ужасную на мертвых устах. Мы вновь плотно закрыли гроб, привинтили крышку,
надежно заперли железную дверь и, обессиленные, поднялись наконец в жилую, а
впрочем, почти столь же мрачную часть дома.
Прошло несколько невыразимо скорбных дней, и я уловил в болезненном
душевном состоянии друга некие перемены. Все его поведение стало иным. Он
забыл или забросил обычные занятия. Торопливыми неверными шагами бесцельно
бродил он по дому. Бледность его сделалась, кажется, еще более мертвенной и
пугающей, но глаза угасли. В голосе уже не слышались хотя бы изредка
звучные, сильные ноты, — теперь в нем постоянно прорывалась дрожь
нестерпимого ужаса. Порою мне чудилось даже, что смятенный ум его тяготит
какая-то страшная тайна и он мучительно силится собрать все свое мужество и
высказать ее. А в другие минуты, видя, как он часами сидит недвижимо и
смотрит в пустоту, словно бы напряженно вслушивается в какие-то воображаемые
звуки, я поневоле заключал, что все это попросту беспричинные странности
самого настоящего безумца. Надо ли удивляться, что его состояние меня
ужасало… что оно было заразительно. Я чувствовал, как медленно, но
неотвратимо закрадываются и в мою душу его сумасбродные, фантастические и,
однако же, неодолимо навязчивые страхи.
С особенной силой и остротой я испытал все это однажды поздно ночью,
когда уже лег в постель, на седьмой или восьмой день после того, как мы
снесли тело леди Мэдилейн в подземелье. Томительно тянулся час за часом, а
сон упорно бежал моей постели. Я пытался здравыми рассуждениями побороть
владевшее мною беспокойство. Я уверял себя, что многие, если не все мои
ощущения вызваны на редкость мрачной обстановкой, темными ветхими
драпировками, которые метались по стенам и шуршали о резную кровать под
дыханием надвигающейся бури. Но напрасно я старался. Чем дальше, тем сильней
била меня необоримая дрожь. И наконец, сердце мое стиснул злой дух
необъяснимой тревоги. Огромным усилием я стряхнул его, поднялся на подушках
и, всматриваясь в темноту, стал прислушиваться — сам не знаю почему, разве
что побуждаемый каким-то внутренним чутьем, — к смутным глухим звукам, что
доносились неведомо откуда в те редкие мгновенья, когда утихал вой ветра.
Мною овладел как будто беспричинный, но нестерпимый ужас, и, чувствуя, что
мне в эту ночь не уснуть, я торопливо оделся, начал быстро шагать из угла в
угол и тем отчасти одолел сковавшую меня недостойную слабость.
Так прошел я несколько раз взад и вперед по комнате, и вдруг на
лестнице за стеною послышались легкие шаги. Я узнал походку Ашера. И сейчас
же он тихонько постучался ко мне и вошел, держа в руке фонарь. По
обыкновению, он был бледен, как мертвец, но глаза сверкали каким-то безумным
весельем, и во всей его повадке явственно сквозило еле сдерживаемое
лихорадочное волнение. Его вид ужаснул меня… но что угодно было лучше,
нежели мучительное одиночество, и я даже обрадовался его приходу.
Несколько мгновений он молча осматривался, потом спросил отрывисто:
— А ты не видел? Так ты еще не видел? Ну, подожди! Сейчас увидишь!
С этими словами, заботливо заслонив фонарь, он бросился к одному из
окон и распахнул его навстречу буре.
В комнату ворвался яростный порыв ветра и едва не сбил нас с ног. То
была бурная, но странно прекрасная ночь, ее суровая и грозная красота
ошеломила меня. Должно быть, где-то по соседству рождался и набирал силы
ураган, ибо направление ветра то и дело резко менялось; необычайно плотные,
тяжелые тучи нависали совсем низко, задевая башни замка, и видно было, что
они со страшной быстротой мчатся со всех сторон, сталкиваются — и не

Страницы: 1 2 3 4

Комментарии:
  1. 10 коммент. к “Падение дома Ашеров”

  2. Jason Martino - Дек 15, 2010 | Ответить

    великолепный рассказ

    [Ответить]

  3. Ушлепок плюс - Янв 3, 2011 | Ответить

    Замечательно)

    [Ответить]

  4. Каролина - Апр 30, 2011 | Ответить

    Потрясающе!

    [Ответить]

  5. Darolin - Авг 1, 2011 | Ответить

    Что ж ему не дают покоя каталепсия и погребение заживо!

    [Ответить]

    Ольга ответил:

    Наверное, таким образом, он пытался преуменьшить свои страдания из-за смерти жены,строя себе иллюзии, что на самом деле она жива, или сможет ожить, и отображал это в своем творчестве

    [Ответить]

Оставить комментарий или два

Я не робот!