Падение дома Ашеров

(Рейтинг +103)
Loading ... Loading ...

свидетельствуя о недостатке решимости; волосы на диво мягкие и тонкие; черты
эти дополнял необычайно большой и широкий лоб, — право же, такое лицо
нелегко забыть. А теперь все странности этого лица сделались как-то
преувеличенно отчетливы, явственней проступило его своеобразное выражение —
и уже от одного этого так сильно переменился весь облик, что я едва не
усомнился, с тем ли человеком говорю. Больше всего изумили и даже ужаснули
меня ставшая поистине мертвенной бледность и теперь уже поистине
сверхъестественный блеск глаз. Шелковистые волосы тоже, казалось, слишком
отросли и даже не падали вдоль щек, а окружали это лицо паутинно-тонким
летучим облаком; и, как я ни старался, мне не удавалось в загадочном
выражении этого удивительного лица разглядеть хоть что-то, присущее всем
обыкновенным смертным.
В разговоре и движениях старого друга меня сразу поразило что-то
сбивчивое, лихорадочное; скоро я понял, что этому виною постоянные слабые и
тщетные попытки совладать с привычной внутренней тревогой, с чрезмерным
нервическим возбуждением. К чему-то в этом роде я, в сущности, был
подготовлен — и не только его письмом: я помнил, как он, бывало, вел себя в
детстве, да и самое его телосложение и нрав наводили на те же мысли. Он
становился то оживлен, то вдруг мрачен. Внезапно менялся и голос — то
дрожащий и неуверенный (когда Ашер, казалось, совершенно терял бодрость
духа), то твердый и решительный… то речь его становилась властной,
внушительной, неторопливой и какой-то нарочитой, то звучала тяжеловесно,
размеренно, со своеобразной гортанной певучестью, — так говорит в минуты
крайнего возбуждения запойный пьяница или неизлечимый курильщик опиума.
Именно так говорил Родерик Ашер о моем приезде, о том, как горячо желал
он меня видеть и как надеется, что я принесу ему облегчение. Он принялся
многословно разъяснять мне природу своего недуга. Это — проклятие их семьи,
сказал он, наследственная болезнь всех Ашеров, он уже отчаялся найти от нее
лекарство, — и тотчас прибавил, что все это от нервов и, вне всякого
сомнения, скоро пройдет. Проявляется эта болезнь во множестве
противоестественных ощущений. Он подробно описывал их; иные заинтересовали
меня и озадачили, хотя, возможно, тут действовали самые выражения и манера
рассказчика. Он очень страдает оттого, что все его чувства мучительно
обострены; переносит только совершенно пресную пищу; одеваться может далеко
не во всякие ткани; цветы угнетают его своим запахом; даже неяркий свет для
него пытка; и лишь немногие звуки — звуки струнных инструментов — не внушают
ему отвращения. Оказалось, его преследует необоримый страх.
— Это злосчастное безумие меня погубит, — говорил он, — неминуемо
погубит. Таков и только таков будет мой конец. Я боюсь будущего — и не самих
событий, которые оно принесет, но их последствий. Я содрогаюсь при одной
мысли о том, как любой, даже пустячный случай может сказаться на душе, вечно
терзаемой нестерпимым возбуждением. Да, меня страшит вовсе не сама
опасность, а то, что она за собою влечет: чувство ужаса. Вот что заранее
отнимает у меня силы и достоинство, я знаю — рано или поздно придет час,
когда я разом лишусь и рассудка и жизни в схватке с этим мрачным призраком —
страхом.
Сверх того, не сразу, из отрывочных и двусмысленных намеков я узнал еще
одну удивительную особенность его душевного состояния. Им владело странное
суеверие, связанное с домом, где он жил и откуда уже многие годы не смел
отлучиться: ему чудилось, будто в жилище этом гнездится некая сила, — он
определял ее в выражениях столь туманных, что бесполезно их здесь повторять,
но весь облик родового замка и даже дерево и камень, из которых он построен,
за долгие годы обрели таинственную власть над душою хозяина: предметы
материальные — серые стены, башни, сумрачное озеро, в которое они гляделись,
— в конце концов повлияли на дух всей его жизни.
Ашер признался, однако, хотя и не без колебаний, что в тягостном
унынии, терзающем его, повинно еще одно, более естественное и куда более
осязаемое обстоятельство — давняя и тяжкая болезнь нежно любимой сестры,
единственной спутницы многих лет, последней и единственной родной ему души,
а теперь ее дни, видно, уже сочтены. Когда она покинет этот мир, сказал
Родерик с горечью, которой мне вовек не забыть, он — отчаявшийся и хилый —
останется последним из древнего рода Ашеров. Пока он говорил, леди Мэдилейн
(так звали его сестру) прошла в дальнем конце залы и скрылась, не заметив
меня. Я смотрел на нее с несказанным изумлением и даже со страхом, хоть и
сам не понимал, откуда эти чувства. В странном оцепенении провожал я ее
глазами. Когда за сестрою наконец затворилась дверь, я невольно поспешил
обратить вопрошающий взгляд на брата; но он закрыл лицо руками, и я заметил
лишь, как меж бескровными худыми пальцами заструились жаркие слезы.
Недуг леди Мэдилейн давно уже смущал и озадачивал искусных врачей, что
пользовали ее. Они не могли определить, отчего больная неизменно ко всему
равнодушна, день ото дня тает и в иные минуты все члены ее коченеют и
дыхание приостанавливается. До сих нор она упорно противилась болезни и ни
за что не хотела вовсе слечь в постель; но в вечер моего приезда (как с
невыразимым волнением сообщил мне несколькими часами позже Ашер) она
изнемогла под натиском обессиливающего недуга; и когда она на миг явилась
мне издали — должно быть, то было в последний раз: едва ли мне суждено снова
ее увидеть — по крайней мере, живою.
В последующие несколько дней ни Ашер, ни я не упоминали даже имени леди
Мэдилейн; и все это время я, как мог, старался хоть немного рассеять печаль
друга. Мы вместе занимались живописью, читали вслух, или же я, как во сне,
слушал внезапную бурную исповедь его гитары. Близость наша становилась все
тесней, все свободнее допускал он меня в сокровенные тайники своей души — и
все с большей горечью понимал я, сколь напрасны всякие попытки развеселить
это сердце, словно наделенное врожденным даром изливать на окружающий мир,
как материальный, так и духовный, поток беспросветной скорби.
Навсегда останутся в моей памяти многие и многие сумрачные часы, что
провел я наедине с владельцем дома Ашеров. Однако напрасно было бы пытаться
описать подробней занятия и раздумья, в которые я погружался, следуя за ним.
Все озарено было потусторонним отблеском какой-то страстной, безудержной
отрешенности от всего земного. Всегда будут отдаваться у меня в ушах долгие
погребальные песни, что импровизировал Родерик Ашер. Среди многого другого
мучительно врезалось мне в память, как странно исказил и подчеркнул он
бурный мотив последнего вальса Вебера. Полотна, рожденные изысканной и
сумрачной его фантазией, с каждым прикосновением кисти становились все
непонятней, от их загадочности меня пробирала дрожь волнения, тем более
глубокого, что я и сам не понимал, откуда оно; полотна эти и сейчас живо
стоят у меня перед глазами, но напрасно я старался бы хоть в какой-то мере
их пересказать — слова здесь бессильны. Приковывала взор и потрясала душу
именно совершенная простота, обнаженность замысла. Если удавалось когда-либо
человеку выразить красками на холсте чистую идею, человек этот был Родерик
Ашер. По крайней мере, во мне при тогдашних обстоятельствах странные
отвлеченности, которые умудрялся мой мрачный друг выразить на своих
полотнах, пробуждали безмерный благоговейный ужас — даже слабого подобия его
не испытывал я перед бесспорно поразительными, но все же слишком
вещественными видениями Фюссли.
Одну из фантасмагорий, созданных кистью Ашера и несколько менее
отвлеченных, я попробую хоть как-то описать словами. Небольшое полотно
изображало бесконечно длинное подземелье или туннель с низким потолком и
гладкими белыми стенами, ровное однообразие которых нигде и ничем не
прерывалось. Какими-то намеками художник сумел внушить зрителю, что странный
подвал этот лежит очень глубоко под землей. Нигде на всем его протяжении не
видно было выхода и не заметно факела или иного светильника; и, однако, все
подземелье заливал поток ярких лучей, придавая ему какое-то неожиданное и
жуткое великолепие.
Я уже упоминал о той болезненной изощренности слуха, что делала для
Родерика Ашера невыносимой всякую музыку, кроме звучания некоторых струнных
инструментов. Ему пришлось довольствоваться гитарой с ее своеобразным мягким
голосом — быть может, прежде всего это и определило необычайный характер его
игры. Но одним этим нельзя объяснить лихорадочную легкость, с какою он
импровизировал. И мелодии и слова его буйных фантазий (ибо часто он
сопровождал свои музыкальные экспромты стихами) порождала, без сомнения, та
напряженная душевная сосредоточенность, что обнаруживала себя, как я уже
мельком упоминал, лишь в минуты крайнего возбуждения, до которого он подчас
сам себя доводил. Одна его внезапно вылившаяся песнь сразу мне запомнилась.
Быть может, слова ее оттого так явственно запечатлелись в моей памяти, что,
пока он пел, в их потаенном смысле мне впервые приоткрылось, как ясно
понимает Ашер, что высокий трон его разума шаток и непрочен. Песнь его
называлась «Обитель привидений», и слова ее, может быть, не в точности, но
приблизительно, были такие:

Божьих ангелов обитель,
Цвел в горах зеленый дол,
Где Разум, края повелитель,
Сияющий дворец возвел.
И ничего прекрасней в мире
Крылом своим
Не осенял, плывя в эфире
Над землею, серафим.

Гордо реяло над башней
Желтых флагов полотно
(Было то не в день вчерашний,
А давным-давно).
Если ветер, гость крылатый,
Пролетал над валом вдруг,
Сладостные ароматы

Страницы: 1 2 3 4

Комментарии:
  1. 10 коммент. к “Падение дома Ашеров”

  2. Jason Martino - Дек 15, 2010 | Ответить

    великолепный рассказ

    [Ответить]

  3. Ушлепок плюс - Янв 3, 2011 | Ответить

    Замечательно)

    [Ответить]

  4. Каролина - Апр 30, 2011 | Ответить

    Потрясающе!

    [Ответить]

  5. Darolin - Авг 1, 2011 | Ответить

    Что ж ему не дают покоя каталепсия и погребение заживо!

    [Ответить]

    Ольга ответил:

    Наверное, таким образом, он пытался преуменьшить свои страдания из-за смерти жены,строя себе иллюзии, что на самом деле она жива, или сможет ожить, и отображал это в своем творчестве

    [Ответить]

Оставить комментарий или два

Я не робот!