Падение дома Ашеров

(Рейтинг +103)
Loading ... Loading ...

Падение дома Эшер

Произведение в мультимедии

Аудиокнига:
Фильм:


«Son coeur est un luth suspendu;
Sitot qu’on le touche il resonne».

[«Сердце его — как лютня,
Чуть тронешь — и отзовется» (франц.).]

Беранже

Весь этот нескончаемый пасмурный день, в глухой осенней тишине, под
низко нависшим хмурым небом, я одиноко ехал верхом по безотрадным,
неприветливым местам — и наконец, когда уже смеркалось, передо мною предстал
сумрачный дом Ашеров. Едва я его увидел, мною, не знаю почему, овладело
нестерпимое уныние. Нестерпимое оттого, что его не смягчала хотя бы малая
толика почти приятной поэтической грусти, какую пробуждают в душе даже самые
суровые картины природы, все равно — скорбной или грозной. Открывшееся мне
зрелище — и самый дом, и усадьба, и однообразные окрестности — ничем не
радовало глаз: угрюмые стены… безучастно и холодно глядящие окна…
кое-где разросшийся камыш… белые мертвые стволы иссохших дерев… от всего
этого становилось невыразимо тяжко на душе, чувство это я могу сравнить лишь
с тем, что испытывает, очнувшись от своих грез, курильщик опиума: с горечью
возвращения к постылым будням, когда вновь спадает пелена, обнажая
неприкрашенное уродство.
Сердце мое наполнил леденящий холод, томила тоска, мысль цепенела, и
напрасно воображение пыталось ее подхлестнуть — она бессильна была
настроиться на лад более возвышенный. Отчего же это, подумал я, отчего так
угнетает меня один вид дома Ашеров? Я не находил разгадки и не мог совладать
со смутными, непостижимыми образами, что осаждали меня, пока я смотрел и
размышлял. Оставалось как-то успокоиться на мысли, что хотя, безусловно,
иные сочетания самых простых предметов имеют над нами особенную власть,
однако постичь природу этой власти мы еще не умеем. Возможно, раздумывал я,
стоит лишь под иным углом взглянуть на те же черты окружающего ландшафта, на
подробности той же картины — и гнетущее впечатление смягчится или даже
исчезнет совсем; а потому я направил коня к обрывистому берегу черного и
мрачного озера, чья недвижная гладь едва поблескивала возле самого дома, и
поглядел вниз,- но опрокинутые, отраженные в воде серые камыши, и ужасные
остовы деревьев, и холодно, безучастно глядящие окна только заставили меня
вновь содрогнуться от чувства еще более тягостного, чем прежде.
А меж тем в этой обители уныния мне предстояло провести несколько
недель. Ее владелец, Родерик Ашер, в ранней юности был со мною в дружбе;
однако с той поры мы долгие годы не виделись. Но недавно в моей дали я
получил от него письмо — письмо бессвязное и настойчивое: он умолял меня
приехать. В каждой строчке прорывалась мучительная тревога. Ашер писал о
жестоком телесном недуге… о гнетущем душевном расстройстве… о том, как
он жаждет повидаться со мной, лучшим и, в сущности, единственным своим
другом, в надежде, что мое общество придаст ему бодрости и хоть немного
облегчит его страдания. Все это и еще многое другое высказано было с таким
неподдельным волнением, так горячо просил он меня приехать, что колебаться я
не мог — и принял приглашение, которое, однако же, казалось мне весьма
странным.
Хотя мальчиками мы были почти неразлучны, я, по правде сказать, мало
знал о моем друге. Он всегда был на редкость сдержан и замкнут. Я знал,
впрочем, что род его очень древний и что все Ашеры с незапамятных времен
отличались необычайной утонченностью чувств, которая век за веком
проявлялась во многих произведениях возвышенного искусства, а в недавнее
время нашла выход в добрых делах, в щедрости не напоказ, а также в увлечении
музыкой: в этом семействе музыке предавались со страстью, предпочитая не
общепризнанные произведения и всем доступные красоты, но сложность и
изысканность. Было мне также известно примечательное обстоятельство: как ни
стар род Ашеров, древо это ни разу не дало жизнеспособной ветви; иными
словами, род продолжался только по прямой пинии, и, если не считать
пустячных кратковременных отклонений, так было всегда… Быть может, думал
я, мысленно сопоставляя облик этого дома со славой, что шла про его
обитателей, и размышляя о том, как за века одно могло наложить свой
отпечаток на другое, — быть может, оттого, что не было боковых линий и
родовое имение всегда передавалось вместе с именем только по прямой, от отца
к сыну, прежнее название поместья в конце концов забылось, его сменило
новое, странное и двусмысленное. «Дом Ашеров» — так прозвали здешние
крестьяне и родовой замок, и его владельцев.
Как я уже сказал, моя ребяческая попытка подбодриться, заглянув в
озеро, только усилила первое тягостное впечатление. Несомненно, оттого, что
я и сам сознавал, как быстро овладевает мною суеверное предчувствие (почему
бы и не назвать его самым точным словом?), оно лишь еще больше крепло во
мне. Такова, я давно это знал, двойственная природа всех чувств, чей корень
— страх. И, может быть, единственно по этой причине, когда я вновь перевел
взгляд с отражения в озере на самый дом, странная мысль пришла мне на ум —
странная до смешного, и я лишь затем о ней упоминаю, чтобы показать, сколь
сильны и ярки были угнетавшие меня ощущения. Воображение мое до того
разыгралось, что я уже всерьез верил, будто самый воздух над этим домом,
усадьбой и всей округой какой-то особенный, он не сродни небесам и
просторам, но пропитан духом тления, исходящим от полумертвых деревьев, от
серых стен и безмолвного озера, — всё окутали тлетворные таинственные
испарения, тусклые, медлительные, едва различимые, свинцово-серые.
Стряхнув с себя наваждение — ибо это, конечно же, не могло быть ничем
иным, — я стал внимательней всматриваться в подлинный облик дома. Прежде
всего поражала невообразимая древность этих стен. За века слиняли и выцвели
краски. Снаружи все покрылось лишайником и плесенью, будто клочья паутины
свисали с карнизов. Однако нельзя было сказать, что дом совсем пришел в
упадок. Каменная кладка нигде не обрушилась; прекрасная соразмерность всех
частей здания странно не соответствовала видимой ветхости каждого отдельного
камня. Отчего-то мне представилась старинная деревянная утварь, что давно
уже прогнила в каком-нибудь забытом подземелье, но все еще кажется обманчиво
целой и невредимой, ибо долгие годы ее не тревожило ни малейшее дуновение
извне. Однако, если не считать покрова лишайников и плесени, снаружи вовсе
нельзя было заподозрить, будто дом непрочен. Разве только очень пристальный
взгляд мог бы различить едва заметную трещину, которая начиналась под самой
крышей, зигзагом проходила по фасаду и терялась в хмурых водах озера.
Приметив все это, я подъехал по мощеной дорожке к крыльцу. Слуга принял
моего коня, и я вступил под готические своды прихожей. Отсюда неслышно
ступающий лакей безмолвно повел меня бесконечными темными и запутанными
переходами в «студию» хозяина. Все, что я видел по дороге, еще усилило, не
знаю отчего, смутные ощущения, о которых я уже говорил. Резные потолки,
темные гобелены по стенам, черный, чуть поблескивающий паркет, причудливые
трофеи — оружие и латы, что звоном отзывались моим шагам, — все вокруг было
знакомо, нечто подобное с колыбели окружало и меня, и, однако, бог весть
почему, за этими простыми, привычными предметами мне мерещилось что-то
странное и непривычное. На одной из лестниц нам повстречался домашний врач
Ашеров. В выражении его лица, показалось мне, смешались низкое коварство и
растерянность. Он испуганно поклонился мне и прошел мимо. Мой провожатый
распахнул дверь и ввел меня к своему господину.
Комната была очень высокая и просторная. Узкие стрельчатые окна
прорезаны так высоко от черного дубового пола, что до них было не
дотянуться. Слабые красноватые отсветы дня проникали сквозь решетчатые
витражи, позволяя рассмотреть наиболее заметные предметы обстановки, но
тщетно глаз силился различить что-либо в дальних углах, разглядеть сводчатый
резной потолок. По стенам свисали темные драпировки. Все здесь было
старинное — пышное, неудобное и обветшалое. Повсюду во множестве разбросаны
были книги и музыкальные инструменты, но и они не могли скрасить мрачную
картину. Мне почудилось, что самый воздух здесь полон скорби. Все окутано и
проникнуто было холодным, тяжким и безысходным унынием.
Едва я вошел, Ашер поднялся с кушетки, на которой перед тем лежал, и
приветствовал меня так тепло и оживленно, что его сердечность сперва
показалась мне преувеличенной — насильственной любезностью ennuye
[скучающего, пресыщенного (франц.).] светского человека. Но, взглянув ему в
лицо, я тотчас убедился в его совершенной искренности. Мы сели; несколько
мгновений он молчал, а я смотрел на него с жалостью и в то же время с
ужасом. Нет, никогда еще никто не менялся так страшно за такой недолгий
срок, как переменился Родерик Ашер! С трудом я заставил себя поверить, что
эта бледная тень и есть былой товарищ моего детства. А ведь черты его всегда
были примечательны. Восковая бледность; огромные, ясные, какие-то
необыкновенно сияющие глаза; пожалуй, слишком тонкий и очень бледный, но
поразительно красивого рисунка рот; изящный нос с еврейской горбинкой, но,
что при этом встречается не часто, с широко вырезанными ноздрями; хорошо
вылепленный подбородок, однако, недостаточно выдавался вперед,

Страницы: 1 2 3 4

Комментарии:
  1. 9 коммент. к “Падение дома Ашеров”

  2. Jason Martino - Дек 15, 2010 | Ответить

    великолепный рассказ

    [Ответить]

  3. Ушлепок плюс - Янв 3, 2011 | Ответить

    Замечательно)

    [Ответить]

  4. Каролина - Апр 30, 2011 | Ответить

    Потрясающе!

    [Ответить]

  5. Darolin - Авг 1, 2011 | Ответить

    Что ж ему не дают покоя каталепсия и погребение заживо!

    [Ответить]

    Ольга ответил:

    Наверное, таким образом, он пытался преуменьшить свои страдания из-за смерти жены,строя себе иллюзии, что на самом деле она жива, или сможет ожить, и отображал это в своем творчестве

    [Ответить]

Оставить комментарий или два

Я не робот!