Новвелистика Натаниэля Готорна

(Рейтинг +1)
Loading ... Loading ...

В предисловии к моим очеркам о нью-йоркских литераторах, говоря о
большом различии между общим признанием наших писателей и мнением о них
меньшинства, я говорил о Натаниеле Готорне следующее:
«Так, например, м-р Готорн, автор «Дважды рассказанных историй», не
находит признания в прессе и у читателей, и если его вообще замечают, то
лишь для того, чтобы «кислой похвалою осудить». Я же считаю, что хотя
тропа его не широка и его можно обвинить в маньеризме, в том, что у него
для всех сюжетов один и тот же тон задумчивых намеков, однако на этой
тропе он обнаруживает редкостный талант и не имеет соперников ни в
Америке, ни где-либо еще; и такое мнение ни разу не оспаривалось ни одним
литератором нашей страны. А то, что мнение это существует только в устной,
а не в письменной форме, объясняется тем, что м-р Готорн, во-первых,
беден, а во-вторых, не является вездесущим шарлатаном».
Действительно, вплоть до самого последнего времени известность автора
«Дважды рассказанных историй» не выходила за пределы литературных кругов;
и я, кажется, не ошибся, когда привел его в качестве примера par
excellence американского таланта, который восхваляют в частных беседах и
не признают публично. Правда, в последние год-два то один, то другой
критик, побуждаемый справедливым негодованием, высказывал писателю горячее
одобрение. Так, например, м-р Веббер (как никто способный оценить тот род
сочинений, который особенно удается м-ру Готорну) отдал искреннюю и полную
дань его таланту в одном из последних номеров «Североамериканского
обозрения»; а после выхода в свет «Легенд старой усадьбы» отзывы в таком
же тоне не раз появлялись в наших наиболее солидных журналах. Но до
появления «Легенд» я почти не припоминаю рецензий на Готорна. Помню одну в
«Арктуре» (редакторы Мэтьюс и Дайкинк) за май 1841 года; одну в «Америкен
мансли» (редакторы Хофман и Херберт); еще одну в девяносто шестом номере
«Североамериканского обозрения». Однако эти статьи, по-видимому, оказали
мало влияния на читательские вкусы, если об этих вкусах можно судить по их
выражению в печати или по тому, как раскупается книга. О нем до последнего
времени никогда не упоминали при перечислении наших лучших писателей. В
таких случаях газетные рецензенты писали: «Разве нет у нас Ирвинга,
Купера, Брайента, Полдинга и — Смита?» Или: «Разве нет у нас Халлека,
Даны, Лонгфелло и — Томпсона?» Или: «Разве не можем мы с торжеством
указать на наших собственных Спрага, Уиллиса, Чаннинга, Банкрофта,
Прескотта и — Дженкинса?» Но никогда эти риторические вопросы не
заканчивались именем Готорна.
Такое непризнание его публикой несомненно объясняется главным образом
двумя указанными много причинами — тем, что он не богач и не шарлатан.
Впрочем, только этим оно объясняться не может. В немалой степени его надо
приписать и характерной особенности творчества м-ра Готорна. С одной
стороны, быть особенным значит быть оригинальным, а подлинная
оригинальность есть высшее из литературных достоинств. Однако эта
подлинная и похвальная оригинальность состоит не в однообразии, а в
постоянном своеобразии — своеобразии, рожденном деятельной фантазией или,
еще лучше, непрерывно творящим воображением, которое придает свой оттенок
и свой характер всему, к чему оно прикасается, а главное, само стремится
ко всему прикоснуться.
Часто необдуманно заявляют, что крайне оригинальные писатели никогда не
завоевывают популярности, что такие-то и такие-то чересчур оригинальны,
чтобы быть понятными широкому читателю. Следовало бы говорить «чересчур
специфичны». Ибо сильнее всего чувствует оригинальность именно широкая
публика с ее возбудимостью, необузданностью и ребячливостью. А осуждают ее
консерваторы, литературные ремесленники и образованные старые пасторы из
«Североамериканского обозрения». Духовному лицу, — говорит лорд Кок, — не
подобает огненный дух саламандры». Поскольку собственная их совесть не
позволяет им ничего смещать, они испытывают священный ужас перед всяким
смещением. «Дайте нам безмятежность», — говорят они. Открывая рот с
должной осторожностью, они произносят одно только слово: «Покой». И это в
самом деле единственное, что им надо предоставить — хотя бы по
христианскому правилу «око за око».
Будь м-р Готорн действительно оригинален, это непременно было бы понято
читателями. Но дело в том, что он ни в каком смысле не оригинален. Те, кто
называет его оригинальным, имеют в виду только, что своей манерой и
выбором тем он отличается от всех известных им авторов, в число которых не
входит немец Тик, чья манера в некоторых его произведениях абсолютно схожа
с обычной манерой Готорна. Между тем ясно, что условием литературной
оригинальности является левизна. Условием ее признания читателем является
его чувство нового. Все, что доставляет ему новые и приятные ощущения, он
считает оригинальным, а всякого, кто доставляет их часто, считает
оригинальным писателем. Словом, звание оригинального присуждается писателю
по сумме этих ощущений. Однако я должен здесь заметить, что существует
предел, за которым новизна перестает быть оригинальностью, если, как мы
это делаем, судить об оригинальности по достигаемому эффекту: это —
предел, за которым новизна уже не нова, и тут художник, чтобы остаться
оригинальным, опускается до банальности. Никто, мне кажется, не заметил,
«что только из-за пренебрежения этим законом Мур потерпел неудачу в своей
«Лалле Рук». Почти никто из читателей, а также из критиков, не похвалил
эту поэму за оригинальность — и она действительно не производит такого
впечатления, — а между тем ни одно произведение такого размера не содержит
стольких отдельных черт оригинальности. Но их так много, что они под конец
притупляют в читателе всякую способность их оценить.
Учитывая все это, мы поймем, что критик (незнакомый с Тиком), прочитав
один рассказ или очерк Готорна, имеет основания считать его оригинальным;
но гот тон, манера или выбор сюжета, который вызвал у критика ощущение
новизны, если не во втором, то в третьем и во всех следующих рассказах не
только не вызовет ого, но произведет обратное действие. Дочитывая том, и в
особенности все тома этого писателя, критик откажется от намерения
объявить его оригинальным и удовольствуется эпитетом «специфический».
С несколько неопределенным положением, что быть оригинальным значит
быть популярным, я мог бы согласиться, если бы принял то определение
оригинальности, которое, к моему удивлению, принято многими, имеющими
право зваться критиками. В своей любви к словам они ограничили
литературную оригинальность философской. Они считают оригинальными в
литературе только те сочетания мыслей, событий и тому подобного, которые
действительно абсолютно новы. Ясно, однако, что, во-первых, имеет значение
только новизна эффекта, а во-вторых, — если иметь в виду цель всякого
художественного произведения, а именно удовольствие, — для лучшего
достижения этого эффекта надо не искать абсолютной новизны сочетаний, а,
скорее, избегать ее. Оригинальность, понятая в этом абсолютном смысле,
поражает и обременяет ум, обращаясь к тем его свойствам, к которым мы
менее всего хотели бы обращаться у читателя романов и повестей. Понятая
таким образом, оригинальность не может быть популярной у широкого
читателя, который в подобных произведениях ищет удовольствия и будет
раздражен поучениями. Но оригинальность подлинная — верная своей цели —
это та, которая проясняет смутные, невольные и невыраженные фантазии
людей, заставляет страстно биться их сердца или вызывает к жизни некое
всеобщее чувство или инстинкт, только еще зарождавшиеся, и тем самым
присоединяет к приятному эффекту кажущейся, новизны подлинное
эгоистическое удовольствие. В первом случае (то есть при абсолютной
новизне) интерес читателя возбужден, но он смущен, встревожен и даже
огорчен своей непонятливостью и тем, что сам не напал на эту мысль. Во
втором случае его удовольствие удваивается. Это удовольствие направлено и
внутрь и вовне. Он с радостью ощущает кажущуюся новизну мысли как
подлинную, как возникшую только у автора — а у него самого. Ему кажется,
что только они двое из всех людей так думают. Только они создали это.
Отныне между ними устанавливается связь, которая освещает все дальнейшие
страницы книги.
Существует род сочинений, которые с некоторой натяжкой можно признать
низшей ступенью того, что я назвал истинной оригинальностью. Читая их, вы
не говорите «Как оригинально!» или «Это пришло в голову только мне и
автору»; вы говорите: «Вот нечто очаровательное и совершенно очевидное», а
иногда даже: «Вот мысль, которая, кажется, никогда не являлась мне, но
наверняка — всем остальным людям». Подобные произведения (также высокого
порядка) принято называть «естественными». Они имеют мало внешнего
сходства, но большое внутреннее сродство с истинно оригинальными, если
даже не являются, как я уже сказал, низшей ступенью этих последних. Среди
пишущих на английском языке они лучше всего представлены Аддисоном,
Ирвингом и Готорном. «Непринужденность», которая так часто упоминается в
качестве их характерной черты, принято считать кажущейся и достигаемой
ценою больших трудов. Однако здесь необходима некоторая оговорка.
Натуральный стиль труден только для тех, кто и не должен за него браться,
— для ненатуральных. Он рождается, когда пишут с сознанием или
инстинктивным чувством, что тон, в любой момент и при любой теме, должен
быть тот, каким говорит большинство человечества. Автор, который по

Страницы: 1 2 3

Комментарии:

Оставить комментарий или два

Я не робот!