Могущество слов

(Рейтинг +18)
Loading ... Loading ...

Кто-то из французов — возможно, Монтень — пишет: «Люди уверяют, будто
они думают, а я, например, никогда не думаю, разве когда сажусь писать».
Именно эта привычка не думать, пока мы не сядем писать, и является
причиной появления стольких плохих книг. Однако в замечании француза,
пожалуй, заключено больше, чем кажется на первый взгляд. Разумеется, самый
акт написания в большой мере способствует приведению мыслей в более
стройный порядок. Когда я бываю недоволен неясностью зародившейся у меня
мысли, я тотчас же берусь за перо, чтобы с его помощью добиться нужной
формы, последовательности и точности.
Как часто мы слышим, что те или иные мысли невыразимы словами! Но я не
верю, чтобы хоть одна мысль, достойная этого названия, была недосягаемой
для языка слов. Скорее я склонен считать, что тот, у кого возникает
трудность в выражении мысли, либо не обдумал ее, либо не умеет привести в
порядок. Что касается меня, то у меня никогда еще не являлось мысли,
которую я не мог бы выразить словами, и притом с большей ясностью, чем
когда она зарождалась, — как я уже заметил, усилие, потребное для
(письменного) выражения мысли, придает ей большую логичность.
Существуют, правда, грезы необычайной хрупкости, которые не являются
мыслями и для которых я пока еще считаю совершенно невозможным подобрать
слова. Я употребляю слово грезы наудачу, просто потому, что надо же их
как-то называть; но то, что этим словом обозначают обычно, даже отдаленно
не похоже на эти легчайшие из теней. Они кажутся мне порождениями скорее
души, чем разума. Они возникают (увы! как редко!) только в пору полнейшего
покоя — совершенного телесного и душевного здоровья — и в те мгновения,
когда границы яви сливаются с границами царства снов. Ко мне эти «грезы»
являются, только когда я засыпаю и сознаю это. Я убедился, что такое
состояние длится лишь неуловимо краткий миг, но оно до краев полно этими
«тенями теней»; тогда как мысль требует протяженности во времени.
Такие «грезы» приносят экстаз, настолько же далекий от всех
удовольствий как действительности, так и сновидений, насколько Небеса
скандинавской мифологии далеки от ее Ада. К этим видениям я питаю
благоговейное чувство, несколько умеряющее и как бы успокаивающее экстаз —
вследствие убеждения (присутствующего и в самом экстазе), что экстаз этот
возносит нас над человеческой природой, дает заглянуть во внешний мир
духа; к этому выводу — если такое слово вообще применимо к мгновенному
озарению — я прихожу потому, что в ощущаемом наслаждении нахожу абсолютную
новизну. Я говорю абсолютную, ибо в этих грезах — назову их теперь
впечатлениями души — нет ничего сколько-нибудь похожего на обычные
впечатления. Кажется, будто наши пять чувств вытеснены пятью миллионами
других, неведомых смертным.
Но такова моя вера в могущество слов, что временами я верю в
возможность словесного воплощения даже этих неуловимых грез, которые я
только что попытался описать. Проделав с этой целью некоторые опыты, я
научился, во-первых, контролировать (при условии телесного и душевного
здоровья) наступление нужного состояния — иначе говоря, я теперь могу
(если только не болен) быть уверен, что оно наступит по моему желанию в
тот миг, о котором я говорил; тогда как прежде я никогда не мог быть в
этом уверен, даже при самых благоприятных условиях. Я хочу сказать, что
теперь знаю наверняка, что при благоприятных обстоятельствах оно наступит,
и даже чувствую в себе способность его призвать — правда, благоприятные
обстоятельства не стали от этого чаще — иначе я умел бы призывать небеса
на землю.
Во-вторых, я научился по своей воле удерживать миг, о котором говорил,
— миг между бодрствованием и сном — и не переходить из этой пограничной
области в царство сна. Это не значит, что я умею продлить такое состояние,
превратить миг в нечто более продолжительное, но я умею после этого
пробуждаться и тем самым запечатлевать миг в памяти, переводить его
впечатления, вернее, воспоминания о них, туда, где я могу (хотя опять-таки
лишь очень короткое время) подвергать их анализу.
Вот поэтому-то — потому, что мне удалось этого достичь — я не совсем
отчаиваюсь в возможности воплотить в словах те грезы, или впечатления
души, о которых идет речь, хотя бы настолько, чтобы дать некоторым
избранным умам приблизительное представление о них.
При этом я вовсе не думаю, что грезы, или впечатления души, о которых я
говорю, свойственны только мне одному, а не всем людям — ибо об этом мне
невозможно составить себе мнение, — но несомненно, что даже частичная
запись этих впечатлений поразила бы человечество совершенной новизною
материала и выводов, которые он подсказывает. Словом, если я когда-либо
напишу об этом, миру придется признать, что я наконец создал нечто
оригинальное.

Комментарии:

Оставить комментарий или два

Я не робот!