Метценгерштейн

(Рейтинг +22)
Loading ... Loading ...

его назад. Но тамошние конюхи говорят, что у них никогда не было ничего
похожего, и это совершенно непонятно — ведь он чудом уцелел от огня.
— Отчетливо видны еще и буквы «В. Ф. Б.», выжженные на лбу, — вмешался
второй конюх, — я решил, что они безусловно обозначают имя: «Вильгельм фон
Берлифитцинг», но все в замке в один голос уверяют, что лошадь не их.
— Весьма странно! — заметил барон рассеянно, явно думая о чем-то
другом. — А лошадь действительно великолепна, чудо что за конь! Хотя, как ты
правильно заметил, норовиста, с такой шутки плохи; что ж, ладно, — беру, —
прибавил он, помолчав, — такому ли наезднику, как Фредерик Метценгерштейн,
не объездить хоть самого черта с конюшен Берлифитцинга!
— Вы ошибаетесь, господин; лошадь, как мы, помнится, уже докладывали,
не из графских конюшен. Будь оно так, уж мы свое дело знаем и не допустили
бы такой оплошности, не рискнули бы показаться с ней на глаза никому из
благородных представителей вашего семейства.
— Да, конечно, — сухо обронил барон, и в тот же самый миг к нему, весь
красный от волнения, подлетел слуга, примчавшийся со всех ног из дворца. Он
зашептал на ухо господину, что заметил исчезновение куска гобелена. И
принялся сообщать какие-то подробности, но говорил так тихо, что изнывающие
от любопытства конюхи не расслышали ни слова.
В душе у барона, пока ему докладывали, казалось, царила полнейшая
сумятица. Скоро он, однако, овладел собой; на лице его появилось выражение
злобной решимости, и он распорядился сейчас же запереть зал, а ключ передать
ему в собственные руки.
— Вы уже слышали о жалком конце старого охотника Берлифитцинга? —
спросил кто-то из вассалов, когда слуга скрылся, а огромного скакуна,
которого наш вельможа только что приобщил к своей собственности, уже вели,
беснующегося и рвущегося, по длинной аллее от дворца к конюшням.
— Нет! — отозвался барон, резко повернувшись к спросившему. — Умер? Да
что вы говорите!
— Это так, ваша милость, и для главы вашего семейства это, по-моему, не
самая печальная весть.
Мимолетная улыбка скользнула по губам барона:
— И как же он умер?
— Он бросился спасать своих любимцев из охотничьего выезда, и сам
сгорел.
— В са-мом де-ле! — протянул барон, который, казалось, медленно, но
верно проникался сознанием правильности какой-то своей догадки.
— В самом деле, — повторил вассал.
— Прискорбно! — сказал юноша с полным равнодушием и не спеша повернул
во дворец.
С того самого дня беспутного юного барона Фредерика фон Метценгерштейна
словно подменили. Правда, его теперешний образ жизни вызывал заметное
разочарование многих хитроумных маменек, но еще меньше его новые замашки
вязались с понятиями аристократических соседей. Он не показывался за
пределами своих владений, и на всем белом свете не было у него теперь ни
друга, ни приятеля, если, правда, не считать той непонятной, неукротимой
огненно-рыжей лошади, на которой он теперь разъезжал постоянно и которая,
единственная, по какому-то загадочному праву именовалась его другом.
Однако еще долгое время бесчисленные приглашения от соседей сыпались
ежедневно. «Не окажет ли барон нашему
празднику честь своим посещением?..», «Не соизволит ли барон принять
участие в охоте на кабана?..» «Метценгерштейн не охотится», «Метценгерштейн
не прибудет», — был высокомерный и краткий ответ.
Для заносчивой знати эти бесконечные оскорбления были нестерпимы.
Приглашения потеряли сердечность, становились все реже, а со временем
прекратились совсем. По слухам, вдова злополучного графа Берлифитцинга
высказала даже уверенность, что «барон, видимо, отсиживается дома, когда у
него нет к тому ни малейшей охоты, так как считает общество равных ниже
своего достоинства; и ездит верхом, когда ему совсем не до езды, так как
предпочитает водить компанию с лошадью». Это, разумеется, всего лишь нелепый
образчик вошедшего в семейный обычай злословия, и только то и доказывает,
какой бессмыслицей могут обернуться наши слова, когда нам неймется
высказаться повыразительней.
Люди же более снисходительные объясняли внезапную перемену в поведении
молодого вельможи естественным горем безвременно осиротевшего сына, забыв,
однако, что его зверства и распутство начались чуть ли не сразу же после
этой утраты. Были, конечно, и такие, кто высказывал, не обинуясь, мысль о
самомнении и надменности. А были еще и такие — среди них не мешает упомянуть
домашнего врача Метценгерштейнов, — кто с полным убеждением говорил о черной
меланхолии и нездоровой наследственности; среди черни же в ходу были неясные
догадки еще более нелестного толка.
Действительно, ни с чем не сообразное пристрастие барона к его новому
коню, пристрастие, которое словно бы переходило уже в одержимость от каждого
нового проявления дикости и дьявольской свирепости животного, стало в конце
концов представляться людям благоразумным каким-то чудовищным и совершенно
противоестественным извращением. В полуденный зной или в глухую ночную пору,
здоровый ли, больной, при ясной погоде или в бурю, юный Метценгерштейн,
казалось, был прикован к седлу этой огромной лошади, чья безудержная
смелость была так под стать его нраву.
Были также обстоятельства, которые вкупе с недавними событиями
придавали этой мании наездника и невиданной мощи коня какой-то мистический,
зловещий смысл. Замерив аккуратнейшим образом скачок лошади, установили, что
действительная его длина превосходит самые невероятные предположения людей с
самым необузданным воображением настолько, что разница эта просто не
укладывается в уме. Да к тому же еще барон держал коня, так и не дав ему ни
имени, ни прозвища, а ведь все его лошади до единой носили каждая свою и
всегда меткую кличку. Конюшня ему тоже была отведена особая, поодаль от
общих; а что же касается ухода за конем, то ведь никто, кроме самого
хозяина, не рискнул бы не то что подступиться к коню, а хотя бы войти к нему
в станок, за ограду. Не осталось без внимания также и то обстоятельство, что
перенять-то его, когда он вырывался с пожарища у Берлифитцинга, трое конюхов
переняли, обратав его арканом и цепною уздою, но ни один из них не мог
сказать, не покривив душой, что во время отчаянной схвати или после ему
удалось хотя бы тронуть зверя. Не стоит приводить в доказательство
поразительного ума, проявленного благородным и неприступным животным,
примеры, тешившие праздное любопытство. Но были и такие подробности, от
которых становилось не по себе самым отъявленным скептикам и людям, которых
ничем не проймешь; и рассказывали, будто временами лошадь начинала бить
землю копытом с такой зловещей внушительностью, что толпа зевак, собравшихся
вокруг поглазеть, в ужасе кидалась прочь, — будто тогда и сам юный
Метценгерштейн бледнел и шарахался от быстрого, пытливого взгляда ее
человечьих глаз.
Однако из всей челяди барона не было никого, кто усомнился бы в
искренности восхищения молодого вельможи бешеным нравом диковинного коня, —
таких не водилось, разве что убогий уродец паж, служивший общим посмешищем и
мнения которого никто бы и слушать не стал. Он же (если его догадки
заслуживают упоминания хотя бы мимоходом) имел наглость утверждать, будто
хозяин, хотя это и не всякому заметно со стороны, каждый раз, вскакивая в
седло, весь дрожит от безотчетного ужаса, а после обычной долгой проскачки
возвращается каждый раз с лицом, перекошенным от злобного ликования.
Однажды, ненастной ночью, пробудившись от глубокого сна, Метценгерштейн
с упорством маньяка вышел из спальни и, стремительно вскочив в седло,
поскакал в дремучую лесную чащу. Это было делом настолько привычным, что
никто и не обратил на отъезд барона особого внимания, но домочадцы
всполошились, когда через несколько часов, в его отсутствие, высокие,
могучие зубчатые стены твердыни Метценгерштейнов вдруг начали давать трещины
и рушиться до основания под напором могучей лавины синевато-багрового огня,
справиться с которым нечего было и думать.
Так как пожар заметили, когда пламя успело разгореться уже настолько,
что отстоять от огня хотя бы малую часть здания было уже делом явно
безнадежным, то пораженным соседям оставалось лишь безучастно стоять кругом
в немом, если не сказать благоговейном, изумлении. Но вскоре новое страшное
явление заставило все это сборище тут же забыть о пожаре, засвидетельствовав
тем самым, насколько увлекательней для толпы вид человеческих страданий, чем
самые захватывающие зрелища разгула стихий.
В дальнем конце длинной аллеи вековых дубов, которая вела из леса к
парадному подъезду дворца Метценгерштейн, показался скакун, мчащий всадника
с непокрытой головой и в растерзанной одежде таким бешеным галопом, что за
ним не угнаться бы и самому Князю Тьмы.
Лошадь несла, уже явно не слушаясь всадника. Искаженное мукой лицо,
сведенное судорогой тело говорили о нечеловеческом напряжении всех сил; но
кроме одного-единственного короткого вскрика ни звука не сорвалось с
истерзанных, искусанных в бессильной ярости губ. Миг — и громкий,
настойчивый перестук копыт покрыл рев пламени и завывания ветра; еще
мгновение — и скакун единым махом пролетел в ворота и через ров, мелькнул по
готовой вот-вот рухнуть дворцовой лестнице и сгинул вместе с всадником в
огненном смерче.
И сразу же унялась ярость огненной бури, мало-помалу все стихло.
Белесое пламя еще облекало саваном здание и, струясь в мирную заоблачную
высь, вдруг вспыхнуло, засияло нездешним светом, и тогда тяжело нависшая над

Страницы: 1 2 3

Комментарии:
  1. 2 коммент. к “Метценгерштейн”

  2. Анна - Авг 26, 2011 | Ответить

    очень мистический рассказ

    [Ответить]

  3. Мелкая Стервозина - Июл 2, 2012 | Ответить

    Наконец-то По в своём излюбленном амплуа. Хотя, конечно, не захотел ничего объяснять.

    [Ответить]

Оставить комментарий или два

Я не робот!