Mellonta tauta (То в будущем)

(Рейтинг +21)
Loading ... Loading ...

Между тем ползучая система не давала возможности постичь наибольшего
числа истин, даже за долгие века, ибо подавление воображения является
таким злом, которого не может искупить никакая точность старых методов
исследования. Заблуждение этих гурманцев, ранцуссов, аглинчан и
амрикканцев (последние, кстати сказать, являются нашими предками) было
подобно заблуждению человека, который полагает, что видит предмет тем
лучше, чем ближе подносит его к глазам. Они ослепляли себя созерцанием
мелких подробностей. Когда они рассуждали по-хогговски, их «факты» отнюдь
не всегда были фактами, но это бы еще не имело большого значения, если бы
они не утверждали, что факты должны быть таковыми, раз таковыми кажутся.
Когда они шли за Овном, их путь получался едва ли не извилистей его рогов,
ибо у них никогда не оказывалось аксиомы, которая была бы действительно
аксиомой. Надо было быть совершенно слепым, чтобы не видеть этого даже в
те времена, ибо уже тогда многие из давно «установленных» аксиом были
отвергнуты. Например, «Ex nihilo nihil fit»; [Ничто не происходит иЗ
ничего (лат.).] «Никто не может действовать там, где его нет»; «Антиподов
не существует»; «Из света не может возникнуть тьма» — все эти и десяток
других подобных положений, прежде безоговорочно принимавшихся за аксиомы,
в то время, о котором я говорю, уже были признаны несостоятельными. До
чего же нелепа была упорная вера в «аксиомы» как неколебимые основы
Истины! Тщету и призрачность всех их аксиом можно доказать даже цитатами
из наиболее серьезных тогдашних логиков. А кто был у них наиболее
серьезным логиком? Минутку! Пойду спрошу Пандита и мигом вернусь… Вот!
Передо мною книга, написанная почти тысячу лет назад, а недавно
переведенная с аглисского — от которого, кстати, произошел, видимо, и
амрикканский. Пандит говорит, что это несомненно лучшее из древних
сочинений по логике. Автором его (в свое время очень чтимым) был некто
Миллер или Милль; сохранились сведения, что у него была лошадь по имени
Бентам. Заглянем, однако, в его трактат.
Вот! «Способность или неспособность познать что-либо, — весьма
резонно замечает мистер Милль, — ни в коем случае не должна приниматься за
критерий неопровержимой истины». Ну, какой нормальный человек нашего
времени станет оспаривать подобный трюизм? Приходится лишь удивляться,
почему мистер Милль вообще счел нужным указывать на нечто столь очевидное.
Пока все хорошо — но перевернем страницу. Что же мы читаем?
«Противоречащие один другому факты не могут быть оба верны, то есть не
уживаются в природе». Здесь мистер Милль хочет сказать, что, например,
дерево должно либо быть деревом, либо нет и не может одновременно быть и
деревом и недеревом. Отлично; но я спрашиваю его, отчего? Он отвечает
следующим образом, именно следующим образом: «Потому что невозможно
постичь, как противоречащие друг другу вещи могут быть обе верны». Но ведь
это вовсе не ответ, как сам же он признает; ведь признал же он только что
за очевидную истину, что «способность или неспособность познать ни в коем
случае не должна приниматься за критерий истины».
Однако эти древние возмущают меня не столько тем, что их логика, по
собственному их признанию, совершенно несостоятельна, беспочвенна и
непригодна, сколько той надменностью и тупостью, с какой они налагали
запрет на все иные пути к Истине, на все иные способы ее достичь, кроме
двух абсурдных путей, где надо либо ползти, либо карабкаться, на которые
они осмелились обречь Душу, тогда как она стремится прежде всего парить.
Кстати, дорогой друг, эти древние догматики ни за что не догадались
бы, — не правда ли? — каким из их двух путей была достигнута наиболее
важная и высокая из всех их истин. Я имею в виду закон Тяготения. Ньютон
обязан им Кеплеру. А Кеплер признавал, что угадал свои три закона — те три
важнейших закона, которые привели великого аглисского математика к его
главному принципу, основному для всей физики, за которым начинается уже
Царство Метафизики. Кеплер угадал их, иными словами, вообразил. Он был
истинным «теоретиком» — это слово, ныне священное, некогда было
презрительной кличкой. Ну, как сумели бы эти старые кроты объяснить, каким
из двух «путей» специалист по криптографии расшифровывает особо сложную
криптограмму и по какому из них Шампольон направил человечество к тем
непреходящим и почти неисчислимым истинам, которые явились следствием
прочтения им Иероглифов?
Еще два слова на эту тему, которая вам уже, наверное, наскучила. Не
странно ли свыше всякой меры, что при их вечной болтовне о путях к Истине
эти рутинеры не нашли самой широкой дороги к ней, той, которая сейчас
видна нам так ясно, — дороги Последовательности? Не странно ли, что из
созерцания творений бога они не сумели извлечь наиболее важного факта, а
именно, что абсолютная последовательность должна быть и абсолютной
истиной? Насколько упростился путь прогресса после этого недавнего
открытия! Исследования были отняты у кротов, рывшихся в земле, и поручены
единственным подлинным мыслителям — людям пылкого воображения. Они
теоретизируют. Воображаете, какое презрение вызвали бы мои слова у наших
пращуров, если бы они могли сейчас видеть, что я пишу! Повторяю, эти люди
теоретизируют, а затем остается эти теории выправить, систематизировать,
постепенно очищая их от примесей непоследовательности, пока не выявится
абсолютная последовательность, а ее — именно потому, что это есть
последовательность, — даже тупицы признают за абсолютную и бесспорную
истину.
4 апреля. Новый газ творит чудеса в сочетании с новой,
усовершенствованной гуттаперчей. Насколько наши современные воздушные шары
надежны, комфортабельны, легко управляемы и во всех отношениях удобны!
Сейчас один из таких огромных шаров приближается к нам со скоростью, по
крайней мере, ста пятидесяти миль в час. Он, по-видимому, полон пассажиров
— их три или четыре сотни, — но тем не менее парит на высоте около мили,
презрительно поглядывая сверху на нас, бедных. И все же сто и даже двести
миль в час — это, в сущности, медленно. Помните наш поезд, мчавшийся через
Канадийский материк? Добрых триста миль в час — вот это уже было недурно.
Правда, никакого обзора, оставалось только флиртовать, угощаться и
танцевать в роскошных салон-вагонах. А помните, какое странное возникало
чувство, когда из бешено мчащегося вагона перед нами на мгновение мелькал
внешний мир? Все сливалось в сплошную массу. Что касается меня, то я,
пожалуй, предпочитала тихоходный поезд, миль на сто в час. Там разрешены
остекленные окна — их даже можно открывать — и с некоторой отчетливостью
видеть местность… Пандит говорит, что Канадийская железная дорога была
проложена почти девятьсот лет назад! Он утверждает даже, будто еще можно
различить следы дороги, оставшиеся именно от тех далеких времен. Тогда,
по-видимому, было всего две колеи; у нас, как вы знаете, их двенадцать; а
скоро будут добавлены еще три или четыре. Древние рельсы были очень
тонкими и лежали так близко один к другому, что езда по ним, согласно
нынешним понятиям, была делом весьма легкомысленным, чтобы не сказать
опасным. Даже современная ширина колеи — пятьдесят футов — считается едва
достаточной для безопасности движения. Я тоже не сомневаюсь, что какая-то
колея должна была существовать уже в весьма давние времена, как утверждает
Пандит; мне кажется бесспорным, что в какой-то период — разумеется, не
менее семисот лет назад — Северный и Южный Кана-дийские материки
составляли одно целое, так что канадийцы по необходимости должны были
иметь трансконтинентальную железную дорогу.
5 апреля. Погибаю от ennui. Кроме Пандита, не с кем поговорить, а он,
бедняга, способен беседовать только о древностях. Он весь день занят тем,
что пытается убедить меня, будто у древних амрикканцев было самоуправление
— ну где это слыхана подобная нелепость? — будто они жили неким
сообществом, где каждый был сам по себе, вроде «луговых собак», о которых
мы читаем в преданиях. Он говорит, будто они исходили из чрезвычайно
странного принципа, а именно: что все люди рождаются свободными и равными
— я это наперекор законам градации, столь отчетливо проявляющимся всюду,
как в духовном, так и в материальном мире. Каждый у них «голосовал», как
это называлось, то есть вмешивался в общественные дела, пока наконец не
выяснилось, что общее дело всегда ничье дело и что «Республика» (так
именовалась эта нелепость), по существу, не имеет правительства.
Рассказывают, впрочем, будто первым, что поколебало самодовольство
философов, создавших эту «Республику», явилось ошеломляющее открытие, что
всеобщее избирательное право дает возможности для мошенничества,
посредством которого любая партия, достаточно подлая, чтобы не стыдиться
этих махинаций, всегда может собрать любое число голосов, не опасаясь
помех или хотя бы разоблачения. Достаточно было немного поразмыслить над
этим открытием, чтобы стало ясно, что мошенники обязательно возьмут верх и
что республиканское правительство может быть только жульническим. Но пока
философы краснели, устыдясь своей неспособности предвидеть это неизбежное
зло, и усердно изобретали новые учения, появился некий молодчик по имени
Чернь, который быстро решил дело, забрав все в свои руки и установив такой
деспотизм, рядом с которым деспотизм легендарных Зерона и Геллофагабала
был почтенным и приятным. Этот Чернь (кстати сказать, иностранец) был, как
говорят, одним из гнуснейших созданий, когда-либо обременявших землю. Он
был гигантского роста — нагл, жаден и неопрятен; обладал злобностью быка,
сердцем гиены и мозгами павлина. В конце концов он скончался от избытка
собственной энергии, которая его истощила. Однако и от него была своя
польза — как вообще от всего, даже самого гадкого, — он преподал
человечеству урок, которого оно не забывает доныне, а именно: никогда не
идти наперекор аналогиям, существующим в природе. Что касается
Республиканского принципа, то ему на земле не находится даже аналогий, не

Страницы: 1 2 3

Комментарии:

Оставить комментарий или два

Я не робот!