Mellonta tauta (То в будущем)

(Рейтинг +21)
Loading ... Loading ...

Редактору «Ледиз бук».

Имею честь послать вам для вашего журнала материал, который вы,
надеюсь, поймете несколько лучше, чем я. Это перевод, сделанный моим
другом Мартином Ван Бюрен Мэвисом (иногда называемым Пророком из Покипси)
со странной рукописи, которую я, около года назад, обнаружил в плотно
закупоренной бутылке, плававшей в Mare Tenebrarum [Море мрака (лат.).], —
море это отлично описано нубийским географом, но в наши дни посещается
мало, разве только трансценденталистами и ловцами редкостей.
Преданный вам
Эдгар А. По.

С борта воздушного шара «Жаворонок»
1 апреля 2848

Ну-с, дорогой друг, за ваши грехи вы будете наказаны длинным,
болтливым письмом. Да, повторяю, за все ваши выходки я намерена покарать
вас самым скучным, многословным, бессвязным и бестолковым письмом, какое
только мыслимо. К тому же я томлюсь в тесноте на этом мерзком шаре, вместе
с сотней-другой canaille [Сброда (франц.).], отправившихся в
увеселительную поездку (странное понятие об увеселениях имеют иные люди!),
и, очевидно, не ступлю на terra firma [Твердую землю (лат.).] по крайней
мере, месяц. Поговорить не с кем. Делать нечего. А когда нечего делать —
это самое подходящее время для переписки с друзьями. Видите теперь, отчего
я пишу это письмо, — из-за своей ennui [Скуки (франц.).] и ваших
прегрешений.
Итак, достаньте очки и приготовьтесь скучать. Во время этого
несносного полета я намерена писать вам ежедневно.
Ах, когда же наконец человеческий ум создаст нечто Новое? Неужели мы
осуждены вечно терпеть бесчисленные неудобства воздушного шара? Неужели
никто не изобретет более быстрого способа передвижения? По-моему, эта
мелкая рысца — сущая пытка. Честное слово, мы делаем не более ста миль в
час, с тех пор как отправились! Птицы и те нас обгоняют, во всяком случае
некоторые из них. Поверьте, я ничуть не преувеличиваю. Разумеется, наше
движение кажется медленнее, чем оно есть в действительности, ибо вокруг
нас нет предметов, которые позволили бы судить о нашей скорости, а также
потому, что мы летим по ветру. Конечно, когда нам встречается другой шар,
мы замечаем собственную скорость, и тогда, надо признать, дело выглядит не
столь уж плохо. Хотя я и привыкла к этому способу передвижения, у меня
кружится голова всякий раз, когда какой-нибудь шар пролетает в воздушном
течении прямо над нами. Он всегда кажется мне гигантской хищной птицей,
готовой ринуться на нас и унести в когтях. Один такой пролетел над нами
сегодня на восходе солнца, и настолько близко, что его гайдроп задел
сетку, на которой подвешена наша корзина, и немало нас напугал. Наш
капитан сказал, что, если бы наша оболочка была сделана из дрянного
лакированного «шелка», применявшегося пятьсот и тысячу лет назад, мы
наверняка получили бы повреждения. Этот шелк, как он мне объяснил, был
тканью, изготовленной из внутренностей особого земляного червя. Червя
заботливо откармливали тутовыми ягодами — это нечто вроде арбуза, — а
когда он был достаточно жирен, его размалывали. Полученная паста в
первоначальном виде называлась папирусом, а затем подвергалась дальнейшей
обработке, пока не превращалась в «шелк». Как это ни странно, он некогда
очень ценился в качестве материи для женской одежды! Из него же обычно
делались и оболочки воздушных шаров. Впоследствии, по-видимому, удалось
найти лучший материал в семенных коробочках растения, которое в
просторечии называлось euphorbium, а тогдашним ботаникам было известно под
названием молочая. Этот вид шелка за особую прочность называли шелковым
бекингемом и обычно покрывали раствором каучука, кое в чем, видимо,
похожего на гуттаперчу, широко применяемую и в наше время. Каучук иногда
называли также гуммиластиком или гуммиарабиком; это несомненно был один из
многочисленных видов грибов. Надеюсь, Вы не станете теперь отрицать, что я
в душе археолог.
Кстати, о гайдропах — наш только что сбил человека с борта одного из
небольших пароходиков на магнитной тяге, которыми кишит поверхность
океана, измещением около шести тысяч тонн и, очевидно, безобразно
перегруженного. Этим малым судам следовало бы запретить перевозить больше
установленного числа пассажиров. Разумеется, человека не приняли обратно
на борт, и он вскоре исчез из виду вместе со своим спасательным кругом.
Как я рада, дорогой друг, что мы живем в истинно просвещенный век, когда
отдельная личность ничего не значит. Подлинное Человеколюбие заботится
только о массе. Кстати о Человеколюбии — известно ли вам, что наш
бессмертный Уиггинс не столь же оригинален в своей концепции социальных
Условий и т. и., как склонны думать его современники? Пандит уверяет меня,
что те же мысли и почти в той же форме были высказаны около тысячи лет
назад одним ирландским философом, носившим имя Фурже, потому что он
торговал в розницу фуражом. А уж Пандит знает, что говорит; никакой ошибки
тут быть не может. Удивительно, как подтверждается ежедневно
глубокомысленное замечание индуса Арис Тоттля (цитирую по Пандиту): «Вот и
приходится нам сказать, что не однажды и не дважды или несколько раз, но
почти до бесконечности одни и те же взгляды имеют хождение среди людей».
2 апреля. Окликнули сегодня магнитный катер, ведающий средней секцией
плавучих телеграфных проводов. Я слышала, что, когда Хорзе впервые
сконструировал этот тип телеграфа, никто не знал, как проложить провода
через океан, а сейчас нам просто непонятно, в чем заключалась трудность!
Такова жизнь. Tempora mutanitur [Времена меняются (лат.).] — извините, что
цитирую этруска. Что бы мы делали без аталантического телеграфа? (Согласно
Пандиту, древняя форма этого прилагательного была «атлантический».) Мы на
несколько минут легли в дрейф, чтобы задать катеру ряд вопросов, и в числе
других интересных новостей услышали, что в Африке бушует гражданская
война, а чума делает свое благое дело и в Юропе и в Айшии. Подумать
только, что раньше, до того как Гуманизм озарил философию своим ярким
светом, человечество считало Войну и Чуму бедствиями. В древних храмах
даже молились об избавлении людей от этих бед (!). Право, трудно понять,
какую выгоду находили в этом наши предки! Неужели они были так слепы, что
не понимали, насколько уничтожение какого-нибудь миллиарда отдельных
личностей полезно для общества в целом?
3 апреля. Очень интересно взбираться по веревочной лестнице на
верхушку шара и обозревать оттуда окружающее. В корзине, как вы знаете,
видимость не так хороша — но вертикали мало что можно увидеть. Но там, где
я сейчас пишу это письмо, на открытой площадке, устланной роскошными
подушками, отлично видно во все стороны. Сейчас я как раз вижу множество
воздушных шаров, представляющих весьма оживленное зрелище, а в воздухе
стоит гул многих миллионов голосов. Я слышала, что, когда Брин (Пандит
утверждает, что правильнее будет: Дрин), считающийся первым аэронавтом,
доказывал возможность двигаться в воздухе во всех направлениях и для этого
подыматься или опускаться, пока не попадешь в нужное воздушное течение,
современники не хотели об этом слышать и считали его за одаренного
безумца, а все потому, что тогдашние философы (?) объявили это
неосуществимым. Право, я совершенно не постигаю, как такая очевидная вещь
могла быть недоступна пониманию древних savants [Ученых (франц.).].
Впрочем, во все времена самые большие препятствия прогрессу Искусств
чинили так называемые люди науки. Конечно, наши ученые далеко не столь
нетерпимы, как прежние, — ах, на эту тему я могу сообщить нечто
удивительное. Представьте себе, что всего каких-нибудь тысячу лет назад
философы освободили людей от странного заблуждения, будто бы постижение
Истины возможно лишь двумя путями! Хотите верьте, хотите нет! Оказывается,
в очень далекие и темные времена жил турецкий (а возможно индусский)
философ по имени Арис Тоттль. Этот человек ввел, и во всяком случае
проповедовал, так называемый дедуктивный, или априорный, метод
исследования. Он начинал с аксиом, то есть «самоочевидных истин», а от них
«логически» шел к результатам. Его лучшими учениками были Невклид и Кэнт.
Так вот, Арис Тоттль владел умами вплоть до появления некоего Хогга,
прозванного «эттрикский пастух», который предложил совершенно иной метод,
названный им a posteriori, или индуктивным. Он полагался исключительно на
Ощущения. От фактов, которые он наблюдал, анализировал и классифицировал,
— их высокопарно называли mstantiae naturae [Природными данностями
(лат.).] — он шел к общим законам. Одним словом, система Ариса Тоттля
основывалась на noumena; [Вещах в себе (лат.).] система Хогга — на
phenomena [Явлениях (лат.).]. Восхищение новой теорией было столь велико,
что Арис Тоттль утратил всякое значение; правда, позднее он вернул свои
позиции и ему позволили разделить трон Истины со своим более современным
соперником. Savants стали считать метод Ариса Тоттля и метод беконовский
единственными путями к познанию. Надо заметить, что слово «беконовский»
было введено в качестве более благозвучного и пристойного эквивалента
слова «хогговский».
И уверяю вас, дорогой друг, что я излагаю все это объективно и по
самым надежным источникам; понятно, насколько эта явно нелепая концепция
задерживала прогресс всякого истинного знания, которое почти всегда
развивается интуитивно и скачкообразно. Старая же система сводила научное
исследование к продвижению ползком; в течение сотен лет влияние Хогга было
столь велико, что, по существу, закрыло путь всякому подлинному мышлению.
Никто не решался провозгласить ни одной истины, если был обязан ею только
собственному Духу. Пусть даже эта истина была доказуема, все равно
тогдашних твердолобых savants интересовал только путь, каким она была
достигнута. На результат они не желали и смотреть. «Каким путем? —
вопрошали они, — покажите, каким путем». Если оказывалось, что этот путь
не подходил ни под Ариса (по-латыни: Овна), ни под Хогга, ученые не шли
дальше, а попросту объявляли «теоретика» глупцом и знать не хотели ни его,
ни его открытия.

Страницы: 1 2 3

Комментарии:

Оставить комментарий или два

Я не робот!