Философия творчества

(Рейтинг +12)
Loading ... Loading ...

последнего безударного слога; третья — из восьми; четвертая — из восьми с
усечением последнего безударного слога; пятая — тоже; шестая — из четырех
стоп с усечением последнего безударного слога. Так вот, каждая из этих
строк, взятая в отдельности, употреблялась и раньше, и та оригинальность,
которою обладает «Ворон», заключается в их сочетании, образующем строфу;
ничего даже отдаленно напоминающего эту комбинацию ранее не было. Эффекту
оригинальности этой комбинации способствуют другие необычные и некоторые
совершенно новые эффекты, возникающие из расширенного применения принципов
рифмовки и аллитерации.
Следующий пункт, подлежащий рассмотрению, — условия встречи влюбленного
и Ворона, и прежде всего — место действия. В этом смысле естественнее
всего представить себе лес или поле, но мне всегда казалось, что
замкнутость пространства абсолютно необходима для эффекта изолированного
эпизода; это все равно что рама для картины. Подобные границы неоспоримо и
властно концентрируют внимание и, разумеется, не должны быть смешиваемы с
простым единством места.
Тогда я решил поместить влюбленного в его комнату — в покой, освященный
для него памятью той, что часто бывала там. Я изобразил комнату богато
меблированной — единственно преследуя идеи о прекрасном как исключительной
и прямой теме поэзии, которые я выше объяснял.
Определив таким образом место действия, я должен был впустим» в него и
птицу, и мысль о том, что-она влетит через окно, была неизбежна. Сначала я
заставил влюбленного принять хлопанье птичьих крыльев о ставни за стук в
дверь — идея эта родилась от желания увеличить посредством затяжки
любопытство читателя, а также от желания ввести побочный эффект,
возникающий оттого, что влюбленный распахивает двери, видит, что все
темно, и вследствие этого начинает полупредставлять себе, будто к нему
постучался дух его возлюбленной.
Я сделал ночь бурною, во-первых, для обоснования того, что Ворон ищет
пристанища, а во-вторых, для контраста с кажущейся безмятежностью внутри
покоя.
Я усадил птицу на бюст Паллады, также ради контраста между мрамором и
оперением, — понятно, что на мысль о бюсте навела исключительно птица;
выбрал же я бюст именно Паллады, во-первых, как наиболее соответствующий
учености влюбленного, а во-вторых, ради звучности самого слова Паллада.
Примерно в середине стихотворения я также воспользовался силою
контраста для того, чтобы углубить окончательное впечатление. Например,
нечто фантастическое и почти, насколько это допустимо, нелепое привносится
в первое появление Ворона:

Без поклона, смело, гордо, он прошел легко и твердо,
Воспарил с осанкой лорда к верху входа моего.

В двух последующих строфах этот эффект проводится с большею
очевидностью.

Оглядев его пытливо, сквозь печаль мою тоскливо
Улыбнулся я — так важен был и вид его и взор.
«Ты без рыцарского знака — смотришь рыцарем, однако,
Сын страны, где в царстве Мрака Ночь раскинула шатер!
Как зовут тебя в том царстве, где стоит Ее шатер?
Каркнул Ворон: «Nevermore».

Изумился я сначала: слово ясно прозвучало,
Как удар — но что за имя «Никогда»? И до сих пор
Был ли смертный в мире целом, где в жилище опустелом
Над дверьми, на бюсте белом, словно призрак древних пор,
Сел бы важный, мрачный, хмурый, черный Ворон древних пор
И назвался «Nevermore»?

Обеспечив таким образом развязку, я немедленно оставляю все причудливое
и перехожу на интонацию, исполненную глубочайшей серьезности, начиная со
строфы, следующей прямо за только что процитированными:

Но, прокаркав это слово, вновь молчал уж он сурово…

И т.д.
С этого времени влюбленный более не шутит, более не усматривает в
облике Ворона даже ничего фантастического. Он называет его: «мрачный,
хмурый, гордый Ворон древних нор», чувствует на себе его «горящий,
пепелящий душу взор». Эта смена мыслей или фантазий влюбленного имеет
целью такую же смену и у читателя — дабы привести его в нужное состояние
для развязки, которая и следует как можно более скоро.
После собственно развязки — когда Ворон прокаркал «nevermore» в ответ
на последний вопрос влюбленного — суждено ли ему встретить свою
возлюбленную в ином мире, — стихотворение в его самоочевидном аспекте, как
законченное повествование, можно счесть завершенным. Покамест все
находится в пределах объяснимого, реального. Какой-то Ворон, механически
зазубривший единственное слово «nevermore», улетает от своего хозяина и в
бурную полночь пытается проникнуть в окно, где еще горит свет, — в окно
комнаты, где находится некто, погруженный наполовину в чтение, наполовину
— в мечты об умершей любимой женщине. Когда на хлопанье крыльев этот
человек распахивает окно, птица влетает внутрь и садится на самое удобное
место, находящееся вне прямой досягаемости для этого человека; того
забавляет подобный случай и причудливый облик птицы, и он спрашивает, не
ожидая ответа, как ее зовут. Ворон, по своему обыкновению, говорит
«nevermore», и это слово находит немедленный отзвук в скорбном сердце
влюбленного, который, высказывая вслух некоторые мысли, порожденные этим
событием, снова поражен тем, что птица повторяет «nevermore». Теперь он
догадывается, в чем дело, но, движимый, как я ранее объяснил, присущею
людям жаждою самоистязания, а отчасти и суеверием, задает птице такие
вопросы, которые дадут ему власть упиться горем при помощи ожидаемого
ответа «nevermore». Когда он предастся этому самоистязанию до предела,
повествование в том, что я назвал его первым и самоочевидным аспектом,
достигает естественного завершения, не преступая границ реального.
Но предметы, трактованные подобным образом, при каком угодно мастерстве
или нагромождении событий всегда обретают некую жесткость или сухость,
которая претит глазу художника. Всегда требуются два момента: во-первых,
известная сложность или, вернее, известная тонкость; и, во-вторых,
известная доза намека, некое подводное течение смысла, пусть неясное.
Последнее в особенности придает произведению искусства то богатство (если
воспользоваться выразительным термином из разговорной речи), которое мы
слишком часто путаем с идеалом. Именно чрезмерное прояснение намеков,
выведение темы на поверхность, вместо того чтобы оставить ее в качестве
подводного течения, и превращает в прозу (и в самую плоскую прозу) так
называемую поэзию трансценденталистов.
Придерживаясь подобных взглядов, я добавил в стихотворение две
заключительные строки, скрытый в которых намек стал пронизывать все
предшествующее повествование. Подводное течение смысла делается ясным в
строках:

Не терзай, не рви мне сердца, прочь, умчися на простор!
Каркнул Ворон: «Nevermore».

Можно заметить, что слова «не терзай, не рви мне сердца» образуют
первую метафору в стихотворении. Она вместе с ответом «Nevermore»
располагают к поискам морали всего, о чем дотоле повествовалось. Читатель
начинает рассматривать Ворона как символ, но только в самой последней
строке самой последней строфы намерение сделать его символом
непрекращающихся и скорбных воспоминаний делается ясным:

И сидит, сидит с тех пор он, неподвижный черный Ворон,
Над дверьми, на белом бюсте — там сидит он до сих пор,
Злыми взорами блистая, — верно, так глядит, мечтая,
Демон; тень его густая грузно пала на ковер —
И душе из этой тени, что ложится на ковер,
Не подняться — nevermore!

Страницы: 1 2 3

Комментарии:

Оставить комментарий или два

Я не робот!