Философия творчества

(Рейтинг +12)
Loading ... Loading ...

сделать подчиненными главенствующей цели, а во-вторых, облечь их, елико
возможно, в то прекрасное, что образует атмосферу и суть стихов.
Итак, считая моей сферой прекрасное, следующий вопрос, которым я
задался, относился к интонации, наилучшим образом его выражающий, и весь
мой опыт показал мне, что интонация эта — печальная. Прекрасное любого
рода в высшем своем выражении неизменно трогает чувствительную душу до
слез. Следовательно, меланхолическая интонация — наиболее законная изо
всех поэтических интонаций.
Определив таким образом объем, сферу и интонацию, я решил путем
индукции найти что-нибудь острое в художественном отношении, способное
послужить мне ключевой нотой в конструкции стихотворения, какую-нибудь
ось, способную вращать все построение. Тщательно перебрав все обычные
художественные эффекты, или, говоря по-театральному, приемы, я не мог не
заметить сразу же, что ни один прием не использовался столь универсально,
как прием рефрена. Универсальность его применения послужила мне
достаточным доказательством его бесспорной ценности и избавила меня от
необходимости подвергать его анализу. Однако я рассмотрел его, желая
узнать, нельзя ли его усовершенствовать, и скоро убедился, что он
пребывает в примитивном состоянии. В обычном применении рефрен или припев
не только используют, ограничиваясь лишь лирическими стихами, но и
заставляют его воздействовать лишь однообразием и звучания и смысла.
Наслаждение, доставляемое им, определяется единственно чувством тождества,
повторения. Я решил быть разнообразным и тем повысить эффект,
придерживаясь в целом однообразия в звучании и вместе с тем постоянно
меняя смысл: иными словами, я решил постоянно производить новый эффект,
варьируя применение рефрена, но оставляя сам рефрен в большинстве случаев
неизменным.
Установив эти пункты, я далее задумался о характере моего рефрена.
Поскольку его применение должно постоянно варьироваться, стало ясно, что
сам рефрен должен быть краток, иначе возникли бы непреодолимые трудности
при частых смысловых вариациях какой-либо длинной фразы. Легкость
вариаций, разумеется, была бы обратно пропорциональна длине фразы. Это
сразу же навело меня на мысль, что лучшим рефреном будет одно слово.
Тогда возник вопрос, что же это за слово. Решение применить рефрен
имело своим следствием разбивку стихотворения на строфы, каждая из которых
оканчивалась бы рефреном. То, что подобное окончание для силы воздействия
должно быть звучным и способным к подчеркиванию и растягиванию, не
подлежало сомнению; все эти соображения неизбежно привели меня к долгому
«о» как к наиболее звучной гласной в комбинации с «р» как с наиболее
сочетаемой согласной.
Когда звучание рефрена было подобным образом определено, стало
необходимым выбрать слово, заключающее эти звуки и в то же время как можно
более полно соответствующее печали, выбранной мною в качестве определяющей
интонации стихотворения. В подобных поисках было бы абсолютно невозможно
пропустить слово «nevermore» [больше никогда (англ.)]. Да это и было
первое слово, которое пришло в голову.
Далее следовало найти предлог для постоянного повторения слова
«nevermore». Рассуждая о трудностях, с которыми я сразу столкнулся,
измышляя достаточно правдоподобную причину его непрерывного повторения, я
не мог не заметить, что испытываю трудности единственно от исходного
представления о том, что слово это будет постоянно или монотонно
произносить человек; коротко говоря, я не мог не заметить, что трудности
заключаются в согласовании этой монотонности с тем, что произносящий
данное слово наделен рассудком. И тогда немедленно возникла идея о
неразумном существе, способном к членораздельной речи; а весьма
естественно, что прежде всего мне представился попугай, но тотчас был
вытеснен вороном, существом в равной мере способным к членораздельной
речи, но бесконечно более соответствующим замеченной интонации.
К тому времени я пришел к представлению о Вороне, птице, предвещающей
зло, монотонно повторяющей единственное слово «nevermore» в конце каждой
строфы стихотворения, написанного в печальной интонации, объемом
приблизительно в сто строк. И тут, ни на миг не упуская из виду цеди —
безупречности или совершенства во всех отношениях, — я спросил себя: «Изо
всех печальных предметов, какой, в понятиях всего человечества, самый
печальный?» «Смерть», — был очевидный ответ. «И когда, — спросил я, — этот
наиболее печальный изо всех предметов наиболее поэтичен?» Из того, что я
уже довольно подробно объяснял, очевиден и следующий ответ: «Когда он
наиболее тесно связан с прекрасным; следовательно, смерть прекрасной
женщины, вне всякого сомнения, является наиболее поэтическим предметом на
свете; в равной мере не подлежит сомнению, что лучше всего для этого
предмета подходят уста ее убитого горем возлюбленного».
Теперь мне следовало сочетать две идеи: влюбленного, оплакивающего свою
усопшую возлюбленную, и Ворона, постоянно повторяющего слово «nevermore».
Мне следовало сочетать их, не забывая о том, что я задумал с каждым разом
менять значение произносимого слова; но единственный постижимый способ
добиться такого сочетания — представить себе, что Ворон говорит это слово
в ответ на вопросы, задаваемые влюбленным. И тут я сразу увидел
возможность достичь того эффекта, на который я рассчитывал, то есть
эффекта смысловой вариации. Я увидел, что могу сделать первый вопрос,
задаваемый влюбленным, — первый вопрос, на который Ворон ответит
«nevermore», — что я могу сделать этот первый вопрос обыденным, второй — в
меньшей степени, третий — еще менее того и так далее, пока наконец в душе
влюбленного, с изумлением выведенного из своего первоначального
безразличия печальным смыслом самого слова, его частыми повторениями, а
также сознанием зловещей репутации птицы, которая это слово произносит,
наконец пробуждаются суеверия, и он с одержимостью задает вопросы совсем
иного рода — вопросы, ответы на которые он принимает очень близко к
сердцу, — задает их наполовину из суеверия, наполовину от того вида
отчаяния, что находит усладу в самоистязаниях; задает их не потому, что
целиком верит в пророческую или демоническую природу птицы (которая, как
подсказывает ему рассудок, просто-напросто повторяет механически
зазубренный урок), но потому, что он испытывает исступленное наслаждение,
строя вопросы таким образом, чтобы испытать, слыша ожидаемое «nevermore»,
горе наиболее сладостное, ибо наиболее невыносимое. Увидев
предоставлявшуюся или, вернее, навязанную мне в ходе построения
возможность, я сперва мысленно определил кульминацию или заключительный
вопрос — тот вопрос, на который «nevermore» было бы окончательным ответом;
тот вопрос, в ответ на который слово «nevermore» вызвало бы наибольшее
горе и отчаяние, какие только возможно вообразить.
И можно сказать, что тут началось стихотворение — с конца, где и должны
начинаться все произведения искусства; ибо именно на этом этапе моих
предварительных размышлений я впервые коснулся пером бумаги, сочиняя
следующую строфу:

Адский дух иль тварь земная, — повторил я, замирая, —
Ты — пророк. Во имя неба говори: превыше гор,
Там, где рай наш легендарный, — там найду ль я, благодарный,
Душу девы лучезарной, взятой богом в божий хор, —
Душу той, кого Ленорой именует божий хор?
Каркнул ворон: «Nevermore».

Тогда я сочинил эту строфу, во-первых, для того, чтобы, определив
кульминацию, мог лучше варьировать в нарастающей последовательности
вопросы влюбленного с точки зрения их серьезности и важности; и,
во-вторых, чтобы точно установить метр, ритм, длину и общее расположение
строк в строфе, а также разместить предыдущие строфы по степени
напряженности таким образом, дабы ни одна не могла бы превзойти
кульминационную ритмическим эффектом. Будь я способен в дальнейшем
сочинить строфы более энергические, я без колебаний намеренно ослабил бы
их во избежание помех кульминационному эффекту.
Тут кстати будет сказать несколько слов о стихотворной технике. Моей
первой целью, как обычно, была оригинальность. То, до какой степени ею
пренебрегают в стихосложении, — одна из самых необъяснимых вещей на свете.
Признавая, что метр сам по себе допускает не много вариаций, нельзя не
объяснить, что возможные вариации ритмического и строфического характера
абсолютно бесконечны; и все же на протяжении веков ни один стихотворец не
только не сделал, но, видимо, и не подумал сделать что-нибудь
оригинальное. Дело в том, что оригинальность, если не говорить об умах,
наделенных весьма необычайным могуществом, отнюдь не является, как
предполагают некоторые, плодом порыва или интуиции. Вообще говоря, для
того, чтобы ее найти, ее надобно искать, и, хотя оригинальность —
положительное достоинство из самых высоких, для ее достижения требуется не
столько изобретательность, сколько способность тщательно и настойчиво
отвергать нежелаемое.
Разумеется, я не претендую ни на какую оригинальность ни в отношении
метра, ни в отношении размера «Ворона». Первый — хорей; второй —
восьмистопный хорей с женскими и мужскими окончаниями (последние — во
второй, четвертой и пятой строках), шестая строка — четырехстопный хорей с
мужским окончанием. Говоря менее педантично, стопа, везде употребляемая
(хорей), — двусложная, с ударением на первом слоге; первая строка строфы
состоит из восьми подобных стоп; вторая — из восьми же с усечением

Страницы: 1 2 3

Комментарии:

Оставить комментарий или два

Я не робот!