Эдгар По к Елене Уитман

(Рейтинг +6)
Loading ... Loading ...

существование духовного влияния всецело вне пределов рассудка, я увидел, что
вы Елена — моя Елена — Елена тысячи снов…  Она,  которой  великий  Деятель
всего благого предназначил быть моей — только моей — если  не  теперь,  увы!
тогда потом и навсегда, в Небесах. — Вы говорили,  запинаясь,  и,  казалось,
вряд ли сознавали, что вы говорили. Я не слышал слов — только мягкий  голос,
более близкий, более знакомый мне, чем мой собственный…
Ваша рука покоилась в моей, и вся душа  моя  содрогалась  от  трепетной
восхищенности и тогда, если бы не страх огорчить или ранить вас, я упал бы к
ногам  вашим  в  таком  чистом,  в  таком  действительном  обожании,   какое
когда-либо отдавали Идолу или Богу.
И когда потом, в эти два последовательные вечера всенебесного восторга,
вы проходили туда и сюда по комнате то садясь рядом со мной,  то  далеко  от
меня, то стоя и держа  свою  руку  на  спинке  моего  кресла,  меж  тем  как
сверхприродная  зыбь  вашего  прикосновения  проходила  волною  даже   через
бесчувственное дерево в мое сердце — меж тем как вы двигались так беспокойно
по комнате — как будто глубокая скорбь или самая зримая радость  привиденьем
вставала в вашей груди — мой мозг закружился  под  опьяняющей  чарой  вашего
присутствия, и уже не просто человеческими чувствами я видел, я слышал  вас.
Это только душа моя различала вас там…
Позвольте мне привести отрывок из вашего письма: «…Хотя мое  уважение
перед вашим умом и  мое  преклонение  перед  вашим  гением  заставляют  меня
чувствовать себя ребенком в вашем присутствии, вы, быть  может,  не  знаете,
что я на несколько лет старше  вас…»  Но  допустим,  что  то,  на  чем  вы
настаиваете, даже верно. Не чувствуете ли  вы  в  вашем  сокровенном  сердце
сердец, что «любовь Души», о которой люди говорят так часто и так  напрасно,
в данном случае, по  крайней  мере,  есть  лишь  самая  предельная  —  самая
безусловная из действительностей? Не чувствуете ли вы — я  спрашиваю  это  у
вашего рассудка, любимая, не менее, чем у вашего сердца — не видите  ли  вы,
что это моя божественная природа — моя духовная сущность горит и, задыхаясь,
стремится смешаться с вашей?  У  души  есть  ли  возраст,  Елена?  Может  ли
Бессмертие смотреть на Время? Может ли  то,  что  никогда  не  начиналось  и
никогда не окончится, принимать  во  внимание  несколько  жалких  лет  своей
воплощенной жизни? О, я почти  готов  поссориться  с  вами  за  произвольную
обиду, которую вы наносите священной действительности своего чувства.
И как отвечать мне на то, что вы говорите  о  вашем  внешнем  виде?  Не
видел ли я вас, Елена? Не слышал ли я больше, чем мелодию вашего голоса?  Не
перестало ли сердце мое биться под чарованием вашей улыбки? Не держал  ли  я
вашу руку в моей и не смотрел ли пристально в вашу  душу  через  хрустальное
небо ваших глаз? Сделал ли я все это? — Или я в грезе? — Или я сумасшедший?
Если б вы действительно были всем тем, чем будто  вы  стали,  как  ваша
фантазия, ослабленная и искаженная недугом, искушает вас поверить, все-таки,
жизнь моей жизни! я стал бы любить вас — я стал бы обожать вас  еще  больше.
Но раз есть  так,  как  есть,  что  могу  я  —  что  сумею  я  сказать?  Кто
когда-нибудь говорил о вас без чувства — без хвалы? Кто  когда-нибудь  видел
вас и не полюбил?
Но теперь смертельный страх меня гнетет; ибо я слишком ясно  вижу,  что
эти возражения — такие неосновательные — такие пустые… Я дрожу при  мысли,
не  служат  ли  они  лишь  к  тому,  чтобы   замаскировать   другие,   более
действительные, и которые вы колеблетесь —  может  быть,  из  сострадания  —
сообщить мне.
Увы! Я слишком ясно вижу, кроме того, что ни разу  еще,  ни  при  каком
случае, вы не позволили себе сказать, что вы любите меня. Вы знаете,  нежная
Елена, что с моей  стороны  есть  непобедимое  основание,  возбраняющее  мне
настаивать на моей любви к вам. Если бы я не был беден — если б мои недавние
ошибки и безудержные излишества не принизили  меня  справедливо  в  уважении
благих — если бы я был богат или мог предложить вам светские  почести  —  о,
тогда — тогда — с какой гордостью стал бы я упорствовать  —  вести  тяжбу  с
вами из-за вашей любви…
О, Елена! Моя душа! — Что говорил я вам? — К какому безумию понуждал  я
вас? — Я, который ничто для вас — вы, у которой есть мать  и  сестра,  чтобы
озарять их  вашей  жизнью  и  любовью.  Но  —  о,  любимая!  если  я  кажусь
себялюбивым, поверьте же, что я истинно, истинно люблю вас, и что это  самая
духовная любовь, о которой я говорю, если даже я  говорю  о  ней  из  глубин
самого страстного сердца. Подумайте — о, подумайте обо мне, Елена, и о самой
себе…
Я бы стал заботиться о вас — нежить вас — убаюкивать. Вы  бы  отдохнули
от заботы — от всех мирских треволнений. Вы бы стали поправляться, и вы были
бы в конце совсем здоровы. А если бы нет, Елена — если б вы умерли —  тогда,
по крайней мере, я сжал бы ваши милые руки в смерти, и охотно — о,  радостно
— радостно снизошел бы с вами в ночь могилы.
Напишите мне скоро — скоро — о, скоро! — но не много. Не утомляйтесь  и
не волнуйтесь из-за меня. Скажите мне эти желанные  слова,  которые  обратят
Землю в Небо.

[Подписи нет]

ЭДГАР ПО К ЕЛЕНЕ УИТМАН

18 октября, 1848

Вы не любите меня, иначе вы бы ощущали слишком  полно  в  сочувствии  с
впечатлительностью моей природы,  чтобы  так  ранить  меня  этими  страшными
строками вашего письма:
«Как часто я слышала, что о вас говорили: «Он имеет большую  умственную
силу, но у него нет принципов — нет морального чувства»».
Возможно ли, чтобы такие выражения, как эти, могли быть повторены мне —
мне — тою, кого я любил — о, кого я люблю!..
Именем Бога, что царит на Небесах, я  клянусь  вам,  что  душа  моя  не
способна на бесчестие — что за исключением случайных безумий и излишеств,  о
которых я горько сожалею, но в которые я был вброшен нестерпимою  скорбью  и
которые каждый час совершаются другими, не привлекая ничьего внимания — я не
могу вспомнить ни одного поступка в моей жизни, который вызвал бы краску  на
моих щеках — или на ваших. Если я заблуждался вообще в этом  отношении,  это
было на той стороне, что  зовется  людьми  дон-кихотским  чувством  чести  —
рыцарства. Предаваться этому чувству было истинной усладой  моей  жизни.  Во
имя такого-то роскошества в ранней юности я  сознательно  отбросил  от  себя
большое состояние, только б не снести  пустой  обиды.  О,  как  глубока  моя
любовь к вам, раз она меня понуждает к этим  разговорам  о  самом  себе,  за
которые вы неизбежно будете презирать меня!..
Почти целых три года я был болен, беден, жил вне людского  общества;  и
это таким-то образом, как с мучением я вижу теперь, я дал повод моим  врагам
клеветать на меня келейно, без моего ведения об этом, то есть  безнаказанно.
Хотя многое могло (и, как я теперь вижу, должно было)  быть  сказано  в  мое
осуждение во время моей отъединенности, те  немногие,  однако  же,  которые,
зная меня  хорошо,  были  неизменно  моими  друзьями,  не  позволили,  чтобы
что-нибудь из этого  достигло  моих  ушей  —  кроме  одного  случая,  такого
свойства, что я мог воззвать к суду для восстановления справедливости.
Я  ответил  на  обвинение  сполна  в  печатном  органе  —  начав  потом
преследование журнала Mirror, Зеркало (где появилась эта  клевета),  получил
приговор в мою пользу и нагромоздил такое количество  пеней,  что  на  время
совсем прекратил этот журнал. И вы спрашиваете меня, почему люди  так  дурно
судят обо мне — почему у меня есть враги. Если ваше знание моего характера и
моего жизненного поприща не дает вам ответа на вопрос, по крайней  мере  мне
не надлежит внушать ответ. Да  будет  довольно  сказать,  что  у  меня  была
смелость остаться бедным, дабы я мог  сохранить  мою  независимость  —  что,
несмотря на это, в литературе, до известной степени и в других отношениях, я
«имел успех» — что я был критиком — без оговорок честным, и  несомненно,  во
многих случаях, суровым — что я  единообразно  нападал  —  когда  я  нападал
вообще — на тех, которые стояли наиболее высоко во власти и влиянии, и что —
в литературе ли, или в обществе, я редко воздерживался от  выражения,  прямо
или косвенно, полного презрении, которое внушают мне притязания  невежества,
наглости и глупости. И вы, зная все это — вы спрашиваете меня, почему у меня
есть враги. О, у меня есть  сто  друзей  на  каждого  отдельного  врага,  но
никогда не приходило вам в голову, что вы не живете среди моих друзей?
Если бы вы читали мои критические статьи вообще, вы бы увидели,  почему
все те, кого вы знаете наилучше, знают меня наименьше, и суть мои враги.  Не
помните ли вы, с каким глубоким вздохом я сказал вам:  «Тяжело  мое  сердце,
потому что я вижу, что ваши друзья не мои»?..
Но жестокая фраза в вашем письме не ранила бы, не могла бы так  глубоко
меня ранить, если бы душа моя была сперва сделана сильной теми уверениями  в
вашей любви, о которых так безумно — так напрасно — и я чувствую теперь, так
притязательно — я умолял. Что наши души суть одно, каждая  строчка,  которую
вы когда-нибудь написали, это утверждает  —  но  наши  сердца  не  бьются  в
согласии.
То, что разные люди, в вашем присутствии,  объявили,  что  у  меня  нет
чести, взывает неудержимо к одному инстинкту моей  природы  —  к  инстинкту,
который, я чувствую, есть честь предоставить бесчестным  говорить,  что  они
могут, и запрещает мне,  при  таких  обстоятельствах,  оскорблять  вас  моей
любовью…
Простите меня, любимая и единственно любимая, Елена, если есть горечь в
моем тоне. По отношению к вам в душе моей нет места ни  для  какого  другого
чувства, кроме  поклонения.  Я  только  Судьбу  виню.  Это  моя  собственная
несчастная природа…

[Подписи нет]

ЭДГАР ПО К ЕЛЕНЕ УИТМАН

[Без даты]

Милая — милая Елена, — я никуда не приглашен, но мне очень нездоровится
— настолько, что должен, если возможно,  отправиться  домой  —  но  если  вы

Страницы: 1 2 3 4

Комментарии:

Оставить комментарий или два

Я не робот!