Эдгар По к Елене Уитман

(Рейтинг +6)
Loading ... Loading ...

ЭДГАР ПО К ЕЛЕНЕ УИТМАН

[Без даты]

Я уже сказал вам, что несколько случайных слов, сказанных о вас… были
первыми, в которых я когда-либо слышал ваше имя упомянутым. Она намекнула на
то, что она назвала вашими «эксцентричностями», и упомянула о ваших печалях.
Ее описание первых странно захватило мое внимание,  ее  намек  на  последние
оковал его и закрепил.
Она рассказывала о мыслях, чувствах, чертах, капризных  настроениях,  о
которых я знал, что они мои собственные, но которые  до  этого  мгновения  я
считал лишь моими собственными — не разделенными с  каким-либо  человеческим
существом. Глубокое сочувствие завладело немедленно моей душой.  Я  не  могу
лучше изъяснить вам, что  я  чувствовал,  как  сказав,  что  ваше  неведомое
сердце, по-видимому, перешло в мою грудь — чтобы жить там навсегда  —  между
тем как мое, думал я, было перенесено в ваше.
С этого часа я полюбил вас. С этого времени я никогда  не  видел  и  не
слышал вашего имени  без  трепета  полувосторга,  полутревоги.  Впечатление,
оставшееся у меня в уме, было, что вы еще чья-то жена, и  лишь  в  последние
несколько месяцев я в этом разуверился.
По этой причине я избегал вашего присутствия и даже города,  в  котором
вы жили. Вы можете вспомнить, что  однажды,  когда  я  был  в  Провиденсе  с
мистрис Осгуд, я положительно отказался сопровождать ее в  ваш  дом  и  даже
заставил ее поссориться со мной из-за упрямства  и  кажущейся  безосновности
моего отказа. Я не смел ни пойти, ни сказать, почему я этого не могу.  Я  не
смел говорить о вас — тем менее видеть вас. В течение целых лет ваше имя  ни
разу не  перешло  моих  губ,  в  то  время  как  душа  моя  пила  в  нем,  с
самозабвенною жаждой, все, что было сказано о вас в моем присутствии.
Самый  шепот,  касавшийся  вас,  пробуждал  во  мне  трепещущее  шестое
чувство,  смутно  слитое  из  страха,  восторженного  счастья  и  безумного,
необъяснимого ощущения, которое ни на что не  походит  так  близко,  как  на
сознание вины.
Судите же, с какою дивящейся, неверующей радостью я получил  написанное
хорошо вам известным почерком нежное стихотворение, которое впервые дало мне
увидать, что вы знаете о моем существовании.
Представление о том, что люди называют Судьбою, утратило тогда  в  моих
глазах свой характер пустоты. Я почувствовал,  что  после  этого  ни  в  чем
нельзя сомневаться,  и  на  долгие  недели  потерялся  в  одном  непрерывном
сладостном сне, в котором все было живым, хотя и неясным, благословением.
Немедленно после прочтения  посланного  вами  стихотворения  я  захотел
найти какой-нибудь способ указать — не  ранив  вас  видимым  слишком  прямым
указанием — на мое чувство — о, мое острое — мое ликующее — мое  восхищенное
чувство почести, которое вы мне даровали. Выполнить  это,  как  я  хотел,  в
точности что я хотел, казалось, однако,  невозможным;  и  я  был  уже  готов
оставить эту мысль, как глаза мои упали на  том  моих  собственных  поэм,  и
тогда строки, которые я написал  во  время  страстного  моего  отрочества  к
первой, чисто идеальной, любви моей души — к Елене Стэннэрд, о которой я вам
говорил, вспыхнули в моем воспоминании. Я обратился к ним. Они выразили  все
— все, что я сказал бы вам — так полно — так точно и так исключительно,  что
трепет  напряженного  суеверия  пробежал  мгновенно  по  всему  моему  телу.
Прочтите стихи и потом примите во внимание особенную необходимость,  которую
я чувствовал в тот миг именно в  таком,  по-видимому,  недостижимом  способе
общения  с  вами,  каковой   они   доставляли.   Подумайте   о   безусловной
соответственности, с которой они восполняли эту необходимость —  выражая  не
только все, что я хотел бы сказать о вашей наружности, но и все то, в чем  я
так хотел вас уверить, в строках, начинающихся словами

По жестоким морям я бродил, нелюдим.

Подумайте о редком совпадении имени, и вы не будете  более  удивляться,
что для того, кто привык,  как  я,  к  счислению  Вероятии,  они  имели  вид
положительного чуда… Я уступил сразу захватывающему  чувству  Рокового.  С
этого часа я никогда не был способен стряхнуть с моей  души  веру,  что  моя
Судьба, для добра или зла, здесь ли или в том,  что  там,  в  какой-то  мере
сплетена с вашей собственной.
Конечно я не ждал с вашей стороны какого-нибудь признания  напечатанных
строк «К Елене»; и однако,  не  признаваясь  в  этом  даже  самому  себе,  я
испытывал неопределимое чувство скорби из-за вашего молчания. Наконец, когда
я подумал, что у вас было достаточно времени совсем позабыть обо мне (если в
действительности вы когда-нибудь настоящим образом меня помнили),  я  послал
вам безымянные строки в  рукописи.  Я  писал  сперва  в  силу  мучительного,
жгучего желания соприкоснуться с вами каким-нибудь образом — даже если бы вы
оставались в неведении о пишущем вам. Простая мысль, что ваши  милые  пальцы
прижмут — ваши нежные глаза медля глянут на буквы, которые я начертал  —  на
буквы, которые хлынули на бумагу из глубин такой преданной любви — наполняла
мою душу забвенным восторгом, который, казалось мне  тогда,  был  всем,  что
нужно для моей человеческой природы.  Это  тогда  открылось  мне,  что  одна
простая эта мысль включала в  себе  столько  благословения,  что  здесь,  на
земле, я уже никогда более не мог бы иметь права сетовать — не было бы места
для  недовольства.  Если  когда-нибудь,  тогда,  я  дерзал  нарисовать  себе
какое-нибудь более богатое счастье, оно всегда было связано с вашим  образом
на Небе. Но была еще и другая мысль, которая побуждала меня послать вам  эти
строки; я говорил самому себе, чувство — святая страсть,  которая  пылает  в
груди моей к ней, она от Неба, она небесная, в ней нет  земного  пятна.  Так
значит, в тайных уголках ее собственного чистого сердца  должен  находиться,
по крайней мере, зачаток взаимной любви, и, если это действительно  так,  ей
не будет нужен никакой земной ключ — она инстинктивно  почувствует,  кто  ей
пишет. В этом случае я могу, значит, надеяться на какой-нибудь слабый  знак,
по крайней мере дающий  мне  понять,  что  источник  поэмы  известен  и  что
чувство, ее проникающее, понимают, даже если не одобряют.
О, Боже! — как долго — как  долго  я  ждал  напрасно,  надеясь  вопреки
надежде — пока наконец меня не  обуял  некий  дух,  гораздо  более  мрачный,
гораздо более безудержный, чем отчаяние — я объяснил вам —  но  не  исчисляя
жизненных  влияний,  которые  оказали  на  судьбу  мою  ваши  строки  —  это
особенное,  добавочное  и  как  будто  вздорное  предопределение,  благодаря
которому вам случилось адресовать ваши безымянные стансы  в  Фордгам  вместо
Нью-Йорка — и благодаря которому моя тетка  узнала,  что  они  находятся  на
Вест-Фармской почте. Но я еще не сказал вам, что ваши строки достигли меня в
Ричмонде в тот самый день, когда я был готов вступить на путь, который  унес
бы  меня  далеко,  далеко  от  вас,  нежная,  нежная  Елена,  и   от   этого
божественного сна вашей любви.

[Подписи нет]

ЭДГАР ПО К ЕЛЕНЕ УИТМАН

[Без даты]

Я прижал ваше письмо еще и еще к губам моим,  нежнейшая  Елена,  омывая
его слезами радости или «божественного отчаяния». Но я — который так недавно
в вашем присутствии восхвалял «могущество слов» — что мне теперь лишь слова?
Если бы мог я верить в  действительность  молитвы  к  Богу  на  Небесах,  я,
конечно, преклонил бы колена — смиренно стал бы на  колена  —  в  эту  самую
серьезную пору моей жизни — стал бы на колена, умоляя о словах  —  только  о
словах, которые разоблачили бы вам, которые дали бы мне способность обнажить
перед вами целиком мое сердце. Все мысли — все страсти кажутся теперь слитно
погруженными в это одно пожирающее желание — в  это  хотение  заставить  вас
понять, дать вам увидеть то, для чего нет человеческого голоса — несказанную
пламенность моей любви к вам, ибо так хорошо я знаю вашу природу поэта,  что
я чувствую достоверно, если бы только вы могли заглянуть  теперь  в  глубины
моей души вашими чистыми  духовными  глазами,  вы  не  могли  бы  отказаться
сказать мне это, что, увы! еще решительно вы  оставляете  несказанным  —  вы
полюбили бы меня, хотя бы только за величие  моей  любви.  Не  есть  ли  это
что-то в холодном этом сумрачном мире быть любимым! О, если бы я только  мог
вжечь в ваш дух глубокое — истинное значение, которое  я  связываю  с  этими
четырьмя подчеркнутыми слогами! о, увы, усилие напрасно, и «я живу и  умираю
не услышанный…»
Если бы я мог только держать вас близко у моего сердца и прошептать вам
странные тайны страстной его летописи, воистину вы увидали бы тогда, что  не
было и не могло быть ни в чьей власти, кроме вашей, подвигнуть меня так, как
я теперь подвигнут — обременить меня этим неизреченным ощущением —  окружить
и залить меня этим электрическим светом, озаряя и возжигая всю мою природу —
наполняя мою душу лучезарною славой, чудом и благоговением. Во  время  нашей
прогулки на кладбище я сказал  вам,  меж  тем  как  горькие,  горькие  слезы
подступали к глазам моим: «Елена, я люблю теперь — теперь —  в  первый  и  в
единственный раз», — я сказал это, повторяю, не в надежде, что вы  могли  бы
мне поверить, но потому, что я не мог не чувствовать, как неравны
были сердечные богатства, которые мы могли бы предложить друг другу. Я,
в первый раз, отдающий все мое фазу и навсегда, даже в то  время  как  слова
поэмы вашей еще звучали в моих ушах.
О, Елена, зачем вы показали их мне, эти строки? Ведь было, кроме  того,
какое-то совсем особенное намерение в том, что вы сделали. Самая красота  их
была жестокостью ко мне…
А  теперь,  в  самых  простых  словах,  какими  я  могу  распоряжаться,
позвольте мне  нарисовать  вам  впечатление,  произведенное  на  меня  вашим
внешним видом. Когда вы вошли в комнату, бледная, колеблющаяся,  и,  видимо,
со стесненным сердцем; когда глаза ваши покоились на  краткое  мгновение  на
моих,  я  чувствовал  в  первый  раз  в  моей  жизни  и  трепещуще   признал

Страницы: 1 2 3 4

Комментарии:

Оставить комментарий или два

Я не робот!