Человек толпы

(Рейтинг +16)
Loading ... Loading ...

Се grand malheur de не pouvoir etre seul.
La Bruyere
[Ужасное несчастье — не иметь возможности остаться наедине с самим
собой. Лабрюйер (франц.).]

Человек толпы

По поводу одной немецкой книги было хорошо сказано, что она «langst
sich nicht lesen» — не позволяет себя прочесть. Есть секреты, которые не
позволяют себя рассказывать. Еженощно люди умирают в своих постелях,
цепляясь за руки своих духовников и жалобно заглядывая им в глаза, умирают с
отчаянием в сердце и со спазмой в горле — и все из-за потрясающих тайн,
которые никоим образом не дают себя раскрыть. Увы — порою совесть
человеческая возлагает на себя бремя ужасов столь тяжкое, что сбросить его
можно лишь в могилу, — и, таким образом, сущность всякого преступления
остается неразгаданной.
Как-то раз, поздним осенним вечером, я сидел у большого окна кофейни Д.
в Лондоне. В течение нескольких месяцев я хворал, но теперь поправлялся, и
вместе со здоровьем ко мне вернулось то счастливое расположение духа,
которое представляет собою полную противоположность ennui [Тоска, скука
(франц.).] — состояние острейшей восприимчивости, когда спадает завеса с
умственного взора — «axlns e prin epeen» [Пелена, нависшая прежде (греч.).]
и наэлектризованный интеллект превосходит свои обычные возможности настолько
же, насколько неожиданные, но точные определения Лейбница превосходят
причудливую риторику Горгия. Просто дышать — и то казалось наслаждением, и я
извлекал удовольствие даже из того, что обыкновенно считается источником
страданий. У меня появился спокойный и в то же время пытливый интерес ко
всему окружающему. С сигарой во рту и газетой на коленях я большую часть
вечера развлекался тем, что просматривал объявления, наблюдал разношерстную
публику, собравшуюся в зале, или выглядывал на улицу сквозь закопченные
стекла.
Это была одна из главных улиц города, и весь день на ней толпилось
множество народу. Однако по мере того, как темнота сгущалась, толпа все
увеличивалась, а к тому времени, когда зажгли фонари, мимо входа в кофейню с
шумом неслись два густых бесконечных потока прохожих. В столь поздний
вечерний час мне еще ни разу не приходилось занимать подобную позицию, и
потому бушующее море людских голов пленяло меня новизною ощущений. В конце
концов я перестал обращать внимание на то, что происходило вокруг меня, и
всецело погрузился в созерцание улицы.
В начале наблюдения мои приняли отвлеченный, обобщающий характер. Я
рассматривал толпу в целом и думал обо всех прохожих в совокупности. Вскоре,
однако, я перешел к отдельным подробностям и с живым интересом принялся
изучать бесчисленные разновидности фигур, одежды и манеры держаться, походку
и выражение лиц.
У большей части прохожих вид был самодовольный и озабоченный, Казалось,
они думали лишь о том, как бы пробраться сквозь толпу. Они шагали, нахмурив
брови, и глаза их перебегали с одного предмета на другой. Если кто-нибудь
нечаянно их толкал, они не выказывали ни малейшего раздражения и, пригладив
одежду, торопливо шли дальше. Другие — таких было тоже немало — отличались
беспокойными движениями и ярким румянцем. Энергично жестикулируя, они
разговаривали сами с собой, словно чувствовали себя одинокими именно потому,
что кругом было столько пароду. Встречая помеху на своем пути, люди эти
внезапно умолкали, но продолжали с удвоенной энергией жестикулировать и,
растерянно улыбаясь, с преувеличенной любезностью кланялись тому, кто им
помешал, ожидая, пока он не уйдет с дороги. В остальном эти две большие
разновидности прохожих ничем особенным не выделялись. Одеты они были, что
называется, прилично. Без сомнения, это были дворяне, коммерсанты, стряпчие,
торговцы, биржевые маклеры — эвпатриды и обыватели, — люди либо праздные,
либо, напротив, деловитые владельцы самостоятельных предприятий. Они меня не
очень интересовали.
В племени клерков, которое сразу бросалось в глаза, я различил две
характерные категории. Это были прежде всего младшие писари сомнительных
фирм — надменно улыбающиеся молодые люди с обильно напомаженными волосами, в
узких сюртуках и начищенной до блеска обуви. Если отбросить некоторую
рисовку, которую, за неимением более подходящего слова, можно назвать
канцелярским снобизмом, то манеры этих молодчиков казались точной копией
того, что считалось хорошим тоном год или полтора назад. Они ходили как бы в
обносках с барского плеча, что, по моему мнению, лучше всего характеризует
всю их корпорацию.
Старших клерков солидных фирм невозможно было спутать ни с кем. Эти
степенные господа красовались в свободных сюртуках, в коричневых или черных
панталонах, в белых галстуках и жилетах, в крепких широких башмаках и
толстых гетрах. У каждого намечалась небольшая лысина, а правое ухо, за
которое они имели привычку закладывать перо, презабавно оттопыривалось. Я
заметил, что они всегда снимали и надевали шляпу обеими руками и носили свои
часы на короткой золотой цепочке добротного старинного образца. Они кичились
своею респектабельностью — если вообще можно кичиться чем-либо столь
благонамеренным.
Среди прохожих попадалось множество щеголей — они, я это сразу понял,
принадлежали к разряду карманников, которыми кишат все большие города. С
пристальным любопытством наблюдая этих индивидуумов, я терялся в догадках,
каким образом настоящие джентльмены могут принимать их за себе подобных —
ведь чрезмерно пышные манжеты в сочетании с необыкновенно искренним
выраженьем па физиономии должны были бы тотчас же их выдать.
Еще легче было распознать игроков, которых я тоже увидел немало. Одежда
их отличалась невероятным разнообразием — начиная с костюма шулера,
состоящего из бархатного жилета, затейливого шейного платка, позолоченных
цепочек и филигранных пуговиц, и кончая подчеркнуто скромным одеянием
духовного лица, менее всего могущего дать повод для подозрений. Но у всех
были землистые, испитые лица, тусклые глаза и бледные, плотно сжатые губы.
Кроме того, они отличались еще двумя признаками: нарочито тихим голосом и
более чем удивительной способностью большого пальца отклоняться под прямым
углом от остальных. В обществе этих мошенников я часто замечал другую
разновидность людей — обладая несколько иными привычками, они тем не менее
были птицами того же полета. Их можно назвать джентльменами удачи. Они, так
сказать, подстерегают публику, выстроив в боевой порядок оба своих батальона
— батальон денди и батальон военных. Отличительными чертами первых следует
считать длинные кудри и улыбки, а вторых — мундиры с галунами и насупленные
брови.
Спускаясь по ступеням того, что принято называть порядочным обществом,
я обнаружил более мрачные и глубокие темы для размышления. Здесь были
разносчики-евреи со сверкающим ястребиным взором и печатью робкого смирения
на лице; дюжие профессиональные попрошайки, бросавшие грозные взгляды на
честных бедняков, которых одно лишь отчаяние могло выгнать ночью на улицу
просить милостыню; жалкие, ослабевшие калеки, на которых смерть наложила
свою беспощадную руку, — неверным шагом пробирались они сквозь толпу,
жалобно заглядывая в лицо каждому встречному, словно стараясь найти в нем
случайное утешение или утраченную надежду; скромные девушки, возвращавшиеся
в свои неуютные жилища после тяжелой и долгой работы, — они скорее со
слезами, чем с негодованием, отшатывались от наглецов, дерзких взглядов
которых, однако, избежать невозможно; уличные женщины всех сортов и
возрастов: стройные красавицы в расцвете женственности, напоминающие статую,
описанную Лукианом — снаружи паросский мрамор, внутри нечистоты;
безвозвратно погибшая отвратительная прокаженная в рубище; морщинистая,
размалеванная, увешанная драгоценностями молодящаяся старуха; девочка с еще
незрелыми формами, но вследствие продолжительного опыта уже искушенная в
гнусном жеманстве своего ремесла и снедаемая жаждой сравняться в пороке со
старшими; всевозможные пьяницы — некоторые, в лохмотьях, с мутными,
подбитыми глазами, брели пошатываясь и бормотали что-то невнятное, другие —
в целой, хотя и грязной одежде, с толстыми чувственными губами и
добродушными красными рожами, шли неуверенной поступью, третьи — в костюмах
из дорогой ткани, даже теперь тщательно вычищенных, люди с неестественно
твердой и упругой походкой, со страшной бледностью на лице и жутким блеском
в воспаленных глазах, пробирались сквозь толпу и дрожащими пальцами
цеплялись за все, что попадалось им под руку. Кроме того, в толпе мелькали
торговцы пирогами, носильщики, угольщики, трубочисты, шарманщики,
дрессировщики обезьян, продавцы и исполнители песенок, оборванные
ремесленники и истощенные рабочие всякого рода. Шумное и неумеренное веселье
всей этой толпы неприятно резало слух и до боли раздражало взгляд.
С приближением ночи мой интерес к этому зрелищу еще более усилился,
стал еще глубже, ибо теперь не только существенно изменился общий облик
толпы (более благородные ее элементы постепенно отходили на задний план, по
мере того как порядочные люди удалялись, тогда как более грубые начинали
выделяться рельефнее — ведь в поздний час все виды порока выползают из своих
нор), но и лучи газовых фонарей, вначале с трудом боровшиеся со светом
угасающего дня, теперь сделались ярче и озаряли все предметы своим неверным
сиянием. Все вокруг было мрачно, но сверкало подобно черному дереву, с

Страницы: 1 2 3

Комментарии:

Оставить комментарий или два

Я не робот!