Архив рубрики ‘Стихи’

To Helen. К Елене

Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

TO HELEN

Helen, thy beauty is to me
Like those Nicean barks of yore,
That gently, o’er a perfumed sea,
The weary, way-worn wanderer bore
To his own native shore.

On desperate seas long wont to roam,
Thy hyacinth hair, thy classic face,
Thy Naiad airs have brought me home
To the glory that was Greece,
And the grandeur that was Rome.

Lo! in yon brilliant window-niche
How statue-like I see thee stand,
The agate lamp within thy hand!
Ah, Psyche, from the regions which
Are Holy-Land!

(1831-1845)

К ЕЛЕНЕ

О, Елена, твоя красота для меня —
Как Никейский челнок старых дней,
Что, к родимому краю неся и маня,
Истомленного путника мчал все нежней
Над волной благовонных морей.

По жестоким морям я блуждал, нелюдим,
Но классический лик твой, с загадкою грез,
С красотой гиацинтовых нежных волос,
Весь твой облик Наяды — всю грусть, точно дым,
Разогнал — и меня уманила Наяда
К чарованью, что звалось — Эллада,
И к величью, что звалося — Рим.

Вот, я вижу, я вижу тебя вдалеке,
Ты как статуя в нише окна предо мной,
Ты с лампадой агатовой в нежной руке,
О, Психея, из стран, что целебны тоске
И зовутся Святою Землей!

(1904)

Перевод К. Бальмонта

    Fairy land. Страна фей

    Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

    FAIRY-LAND

    Dim vales — and shadowy floods —
    And cloudy-looking woods,
    Whose forms we can’t discover
    For the tears that drip all over.
    Huge moons there wax and wane —
    Again — again — again —
    Every moment of the night —
    Forever changing places —
    And they put out the star-light
    With the breath from their pale faces.
    About twelve by the moon-dial
    One more filmy than the rest
    (A kind which, upon trial,
    They have found to be the best)
    Comes down — still down — and down
    With its centre on the crown
    Of a mountain’s eminence,
    While its wide circumference
    In easy drapery falls
    Over hamlets, over halls,
    Wherever they may be —
    O’er the strange woods — o’er the sea —
    Over spirits on the wing —
    Over every drowsy thing —
    And buries them up ojuite
    In a labyrinth of light —
    And then, how deep! — O, deep!
    Is the passion of their sleep.
    In the morning they arise,
    And their moony covering
    Is soaring in the skies,
    With the tempests as they toss,
    Like — almost any thing —
    Or a yellow Albatross.
    They use that moon no more
    For the same end as before —
    Videlicet a tent —
    Which I think extravagant:
    Its atomies, however,
    Into a shower dissever,
    Of which those butterflies,
    Of Earth, who seek the skies,
    And so come down again
    (Never-contented things!)
    Have brought a specimen
    Upon their quivering wings.

    (1829, 1845)

    СТРАНА ФЕЙ

    Мгла долов — тень по кручам —
    Лес, подобный тучам,
    Чьи формы брезжут странно
    В слепых слезах тумана.
    Бессмертных лун чреда, —
    Всегда, — всегда, — всегда, —
    Меняя мутно вид,
    Ущерб на диск, — бежит, —
    Бежит, — улыбкой бледной
    Свет звезд гася победно.

    И, в полночь по луне, —
    Одна, туманней всех
    (Не та ль, что в вышине
    Всех дольше длила бег),
    Нисходит — долу — долу —
    Свой центр клоня к престолу
    Горы, на снег вершин,
    Туман огромной сферы
    Скрывает, — плащ без меры, —
    Сон хижин и руин,
    И лес на всем просторе,

    И море, — о! и море!
    Всех духов, что скользят,
    Все существа, что спят,
    Вбирая полно их
    В лабиринт лучей своих,
    Как будто в этот срок
    Их сон глубок, — глубок!

    Им вскроет день глаза,
    И лунный их покров
    Взлетит на небеса
    С тяжелым севом гроз:
    Он стал — цепь облаков
    Иль желтый альбатрос,
    И та же днем луна
    Им больше не нужна,
    Как одеянье тайны —
    (Но как все чрезвычайно!)
    А атомы луны
    Днем в дождь разрешены;
    Не их ли мотыльки,
    Когда летят, легки,
    В лазурь, ах! для паденья
    (Вовек без достиженья),
    Во образе пыльцы
    Приносят образцы!

    (1924)

    Перевод В. Брюсова

      To the river. К ручью

      Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

      TO THE RIVER

      Fair river! in thy bright, clear flow
      Of crystal, wandering water,
      Thou art an emblem of the glow
      Of beauty — the unhidden heart —
      The playful maziness of art
      In old Alberto’s daughter;

      But when within thy wave she looks —
      Which glistens then, and trembles —
      Why, then the prettiest of brooks
      Her worshipper resembles;
      For in his heart, as in thy stream,
      Her image deeply lies —
      His heart which trembles at the beam
      Of her soul-searching eyes.

      (1829-1845)

      К РУЧЬЮ

      Живой ручей! Как ясен ты,
      Твой бег лучами вышит,
      Твой блеск — эмблема красоты,
      Души, открытой тайнам чувств,
      Привольной прихоти искусств,
      Чем дочь Альберто дышит.
      Когда она глядит в тебя,
      Дрожишь ты, многоводен,
      И, детский лик волной дробя,
      Со мной, ручей, ты сходен;
      Как ты, вбираю я в себя
      Ее черты глубоко,
      И я, как ты, дрожу, дробя
      Души взыскующее око.

      (1924)

      Перевод В. Брюсова

        To.К***

        Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

        TO

        1

        Should my early life seem,
        (As well it might), a dream —
        Yet I build no faith upon
        The king Napoleon —
        I look not up afar
        For my destiny in a star:

        2

        In parting from you now
        Thus much I will avow —
        There are beings, and have been
        Whom my spirit had not seen
        Had I let them pass me by
        With a dreaming eye —
        If my peace hath fled away
        In a night — or in a day —
        In a vision — or in none —
        Is it therefore the less gone? —

        3

        I am standing ‘mid the roar
        Of a weather-beaten shore,
        And I hold within my hand
        Some particles of sand —
        How few! and how they creep
        Thro’ my fingers to the deep!
        My early hopes? no — they
        Went gloriously away,
        Like lightning from the sky
        At once — and so will I.

        4

        So young? ah! no — not now —
        Thou hast not seen my brow,
        But they tell thee I am proud —
        They lie — they lie aloud —
        My bosom beats with shame
        At the paltriness of name
        With which they dare combine
        A feeling such as mine —
        Nor Stoic? I am not:
        In the terror of my lot
        I laugh to think how poor
        That pleasure «to endure!»
        What! shade of Zeno! — I!
        Endure! — no — no — defy.

        (1829)

        К***

        1.

        Прежняя жизнь предо мной
        Предстает, — что и верно, — мечтой;
        Уж я не грежу бессонно
        О жребии Наполеона,
        Не ищу, озираясь окрест,
        Судьбы в сочетании звезд.

        2.

        Но, мой друг, для тебя, на прощанье,
        Одно я сберег признанье:
        Были и есть существа,
        О ком сознаю я едва,
        Во сне предо мной прошли ли
        Тени неведомой были.
        Все ж навек мной утрачен покой, —
        Днем ли, — во тьме ль ночной, —
        На яву ль, — в бреду ль, — все равно ведь;
        Мне душу к скорби готовить!

        3.

        Стою у бурных вод,
        Кругом гроза растет;
        Хранит моя рука
        Горсть зернышек песка;
        Как мало! как спешат
        Меж пальцев все назад!

        Надежды? нет их, нет!
        Блистательно, как свет
        Зарниц, погасли вдруг…
        Так мне пройти, мой друг!

        4.

        Столь юным? — О, не верь!
        Я — юн, но не теперь.
        Все скажут, я — гордец.
        Кто скажет так, тот — лжец!
        И сердце от стыда
        Стучит во мне, когда
        Все то, чем я томим,
        Клеймят клеймом таким!
        Я — стоик? Нет! Тебе
        Клянусь: и в злой судьбе
        Восторг «страдать» — смешон!
        Он — бледен, скуден — он!
        Не ученик Зенона —
        Я. Нет! — Но — выше стона!

        (1924)

        Перевод В. Брюсова

          The raven.Ворон

          Суббота, 26th Декабрь 2009 |

          Ворон

          THE RAVEN

          Once upon a midnight dreary, while I pondered,
          weak and weary,
          Over many a quaint and curious volume of forgotten
          lore —
          While I nodded, nearly napping, suddenly there came
          a tapping,
          As of some one gently rapping, rapping at my
          chamber door —
          ‘»Tis some visiter», I muttered, «tapping at my chamber
          door —
          Only this and nothing more.»

          Ah, distinctly I remember it was in the bleak December;
          And each separate dying ember wrought its ghost
          upon the floor.
          Eagerly I wished the morrow; — vainly I had sought
          to borrow
          From my books surcease of sorrow — sorrow for
          the lost Lenore —
          For the rare and radiant maiden whom the angels
          name Lenore —
          Nameless _here_ for evermore.

          And the silken, sad, uncertain rustling of each purple
          curtain
          Thrilled me — filled me with fantastic terrors never
          felt before;
          So that now, to still the beating of my heart, I stood
          repeating
          «Tis some visiter entreating entrance at my chamber
          door —
          Some late visiter entreating entrance at my chamber
          door; —
          This it is and nothing more.»

          Presently my soul grew stronger; hesitating then no
          longer,
          «Sir», said I, «or Madam, truly your forgiveness
          I implore;
          But the fact is I was napping, and so gently you came
          rapping,
          And so faintly you came tapping, tapping at my
          chamber door,
          That I scarce was sure I heard you» — here I opened
          wide the door; —
          Darkness there and nothing more.

          Deep into that darkness peering, long I stood there
          wondering, fearing,
          Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared
          to dream before;
          But the silence was unbroken, and the stillness gave
          no token,
          And the only word there spoken was the whispered
          word, «Lenore?»
          This I whispered, and an echo murmured back the
          word, «Lenore!»
          Merely this and nothing more.

          Back into the chamber turning, all my soul within me
          burning,
          Soon again I heard a tapping somewhat louder than
          before.
          «Surely», said I, «surely that is something at my
          window lattice;
          Let me see, then, what thereat is, and this mystery
          explore —
          Let my heart be still a moment and this mystery
          explore; —
          ‘Tis the wind and nothing more!»

          Open here I flung the shutter, when, with many a flirt
          and flutter,
          In there stepped a stately Raven of the saintly days
          of yore;
          Not the least obeisance made he; not a minute stopped
          or stayed he;
          But, with mien of lord or lady, perched above my
          chamber door —
          Perched upon a bust of Pallas just above my chamber
          door —
          Perched, and sat, and nothing more.

          Then this ebony bird beguiling my sad fancy into
          smiling,
          By the grave and stern decorum of the countenance
          it wore,
          «Though thy crest be shorn and shaven, thou», I said,
          «art sure no craven,
          Ghastly grim and ancient Raven wandering from
          the Nightly shore —
          Tell me what thy lordly name is on the Night’s
          Plutonian shore!»
          Quoth the Raven «Nevermore.»

          Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse
          so plainly,
          Though its answer little meaning — little relevancy
          bore;
          For we cannot help agreeing that no living human
          being
          Ever yet was blessed with seeing bird above his
          chamber door —
          Bird or beast upon the sculptured bust above his
          chamber door,
          With such name as «Nevermore.»

          But the Raven, sitting lonely on the placid bust, spoke
          only
          That one word, as if his soul in that one word he did
          outpour.
          Nothing farther then he uttered — not a feather then
          he fluttered —
          Till I scarcely more than muttered «Other friends have
          flown before —
          On the morrow _he_ will leave me, as my Hopes have
          flown before.»
          Then the bird said «Nevermore.»

          Startled at the stillness broken by reply so aptly
          spoken,
          «Doubtless», said I, «what it utters is its only stock
          and store
          Caught from some unhappy master whom unmerciful
          Disaster
          Followed fast and followed faster till his songs one
          burden bore —
          Till the dirges of his Hope that melancholy burden bore
          Of ‘Never — nevermore.'»

          But the Raven still beguiling my sad fancy into
          smiling,
          Straight I wheeled a cushioned seat in front of bird,
          and bust and door;
          Then, upon the velvet sinking, I betook myself
          to linking
          Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird
          of yore —
          What this grim, ungainly, ghastly, gaunt, and ominous
          bird of yore
          Meant in croaking «Nevermore.»

          Thus I sat engaged in guessing, but no syllable
          expressing
          To the fowl whose fiery eyes now burned into my
          bosom’s core;
          This and more I sat divining, with my head at ease
          reclining
          On the cushion’s velvet lining that the lamp-light
          gloated o’er,
          But whose velvet-violet lining with the lamp-light
          gloating o’er,
          _She_ shall press, ah, nevermore!

          Then, methought, the air grew denser, perfumed from
          an unseen censer
          Swung by seraphim whose foot-falls tinkled on the
          tufted floor.
          «Wretch», I cried, «thy God hath lent thee — by these
          angels he hath sent thee
          Respite — respite and nepenthe from thy memories
          of Lenore;
          Quaff, oh quaff this kind nepenthe and forget this lost
          Lenore!»
          Quoth the Raven «Nevermore.»

          «Prophet!» said I, «thing of evil! — prophet still,
          if bird or devil! —
          Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee
          here ashore
          Desolate yet all undaunted, on this desert land
          enchanted —
          On this home by Horror haunted — tell me truly, I
          implore —
          Is there — is there balm in Gilead? — tell me —
          tell me, I implore!»
          Quoth the Raven «Nevermore.»

          «Prophet!» said I, «thing of evil! — prophet still, if bird
          or devil!
          By that Heaven that bends above us — by that
          God we both adore —
          Tell this soul with sorrow laden if, within the distant
          Aidenn,
          It shall clasp a sainted maiden whom the angels
          name Lenore —
          Clasp a rare and radiant maiden whom the angels
          name Lenore.»
          Quoth the Raven «Nevermore.»

          «Be that word our sign of parting, bird or fiend!»
          I shrieked, upstarting —
          «Get thee back into the tempest and the Night’s
          Plutonian shore!
          Leave no black plume as a token of that lie thy soul
          hath spoken!
          Leave my loneliness unbroken! — quit the bust above
          my door!
          Take thy beak from out my heart, and take thy form
          from off my door!»
          Quoth the Raven «Nevermore.»

          And the Raven, never flitting, still is sitting, still is
          sitting
          On the pallid bust of Pallas just above my chamber
          door;
          And his eyes have all the seeming of a demon’s that
          is dreaming,
          And the lamp-light o’er him streaming throws his
          shadow on the floor;
          And my soul from out that shadow that lies floating
          on the floor
          Shall be lifted — nevermore!

          (1844-1849)

          ВОРОН

          Погруженный в скорбь немую
          и усталый, в ночь глухую,
          Раз, когда поник в дремоте
          я над книгой одного
          Из забытых миром знаний,
          книгой полной обаяний, —
          Стук донесся, стук нежданный
          в двери дома моего:
          «Это путник постучался
          в двери дома моего,
          Только путник —
          больше ничего».

          В декабре — я помню — было
          это полночью унылой.
          В очаге под пеплом угли
          разгорались иногда.
          Груды книг не утоляли
          ни на миг моей печали —
          Об утраченной Леноре,
          той, чье имя навсегда —
          В сонме ангелов — Ленора,
          той, чье имя навсегда
          В этом мире стерлось —
          без следа.

          От дыханья ночи бурной
          занавески шелк пурпурный
          Шелестел, и непонятный
          страх рождался от всего.
          Думал, сердце успокою,
          все еще твердил порою:
          «Это гость стучится робко
          в двери дома моего,
          Запоздалый гость стучится
          в двери дома моего,
          Только гость —
          и больше ничего!»

          И когда преодолело
          сердце страх, я молвил смело:
          «Вы простите мне, обидеть
          не хотел я никого;
          Я на миг уснул тревожно:
          слишком тихо, осторожно, —
          Слишком тихо вы стучались
          в двери дома моего…»
          И открыл тогда я настежь
          двери дома моего —
          Мрак ночной, —
          и больше ничего.

          Все, что дух мой волновало,
          все, что снилось и смущало,
          До сих пор не посещало
          в этом мире никого.
          И ни голоса, ни знака —
          из таинственного мрака…
          Вдруг «Ленора!» прозвучало
          близ жилища моего…
          Сам шепнул я это имя,
          и проснулось от него
          Только эхо —
          больше ничего.

          Но душа моя горела,
          притворил я дверь несмело.
          Стук опять раздался громче;
          я подумал: «Ничего,
          Это стук в окне случайный,
          никакой здесь нету тайны:
          Посмотрю и успокою
          трепет сердца моего,
          Успокою на мгновенье
          трепет сердца моего.
          Это ветер, —
          больше ничего».

          Я открыл окно, и странный
          гость полночный, гость нежданный,
          Ворон царственный влетает;
          я привета от него
          Не дождался. Но отважно, —
          как хозяин, гордо, важно
          Полетел он прямо к двери,
          к двери дома моего,
          И вспорхнул на бюст Паллады,
          сел так тихо на него,
          Тихо сел, —
          и больше ничего.

          Как ни грустно, как ни больно, —
          улыбнулся я невольно
          И сказал: «Твое коварство
          победим мы без труда,
          Но тебя, мой гость зловещий,
          Ворон древний. Ворон вещий,
          К нам с пределов вечной Ночи
          прилетающий сюда,
          Как зовут в стране, откуда
          прилетаешь ты сюда?»
          И ответил Ворон:
          «Никогда».

          Говорит так ясно птица,
          не могу я надивиться.
          Но казалось, что надежда
          ей навек была чужда.
          Тот не жди себе отрады,
          в чьем дому на бюст Паллады
          Сядет Ворон над дверями;
          от несчастья никуда, —
          Тот, кто Ворона увидел, —
          не спасется никуда,
          Ворона, чье имя:
          «Никогда».

          Говорил он это слово
          так печально, так сурово,
          Что, казалось, в нем всю душу
          изливал; и вот, когда
          Недвижим на изваяньи
          он сидел в немом молчаньи,
          Я шепнул: «Как счастье, дружба
          улетели навсегда,
          Улетит и эта птица
          завтра утром навсегда».
          И ответил Ворон:
          «Никогда».

          И сказал я, вздрогнув снова:
          «Верно молвить это слово
          Научил его хозяин
          в дни тяжелые, когда
          Он преследуем был Роком,
          и в несчастье одиноком,
          Вместо песни лебединой,
          в эти долгие года
          Для него был стон единый
          в эти грустные года —
          Никогда, — уж больше
          никогда!»

          Так я думал и невольно
          улыбнулся, как ни больно.
          Повернул тихонько кресло
          к бюсту бледному, туда,
          Где был Ворон, погрузился
          в бархат кресел и забылся…
          «Страшный Ворон, мой ужасный
          гость, — подумал я тогда —
          Страшный, древний Ворон, горе
          возвещающий всегда,
          Что же значит крик твой:
          «Никогда»?

          Угадать стараюсь тщетно;
          смотрит Ворон безответно.
          Свой горящий взор мне в сердце
          заронил он навсегда.
          И в раздумьи над загадкой,
          я поник в дремоте сладкой
          Головой на бархат, лампой
          озаренный. Никогда
          На лиловый бархат кресел,
          как в счастливые года,
          Ей уж не склоняться —
          никогда!

          И казалось мне: струило
          дым незримое кадило,
          Прилетели Серафимы,
          шелестели иногда
          Их шаги, как дуновенье:
          «Это Бог мне шлет забвенье!
          Пей же сладкое забвенье,
          пей, чтоб в сердце навсегда
          Об утраченной Леноре
          стерлась память — навсегда!..
          И сказал мне Ворон:
          «Никогда».

          «Я молю, пророк зловещий,
          птица ты иль демон вещий,
          Злой ли Дух тебя из Ночи,
          или вихрь занес сюда
          Из пустыни мертвой, вечной,
          безнадежной, бесконечной, —
          Будет ли, молю, скажи мне,
          будет ли хоть там, куда
          Снизойдем мы после смерти, —
          сердцу отдых навсегда?»
          И ответил Ворон:
          «Никогда».

          «Я молю, пророк зловещий,
          птица ты иль демон вещий,
          Заклинаю небом. Богом,
          отвечай, в тот день, когда
          Я Эдем увижу дальней,
          обниму ль душой печальной
          Душу светлую Леноры,
          той, чье имя навсегда
          В сонме ангелов — Ленора,
          лучезарной навсегда?»
          И ответил Ворон:
          «Никогда».

          «Прочь! — воскликнул я, вставая,
          демон ты иль птица злая.
          Прочь! — вернись в пределы Ночи,
          чтобы больше никогда
          Ни одно из перьев черных,
          не напомнило позорных,
          Лживых слов твоих! Оставь же
          бюст Паллады навсегда,
          Из души моей твой образ
          я исторгну навсегда!»
          И ответил Ворон:
          «Никогда».

          И сидит, сидит с тех пор он
          там, над дверью черный Ворон,
          С бюста бледного Паллады
          не исчезнет никуда.
          У него такие очи,
          как у Злого Духа ночи,
          Сном объятого; и лампа
          тень бросает. Навсегда
          К этой тени черной птицы
          пригвожденный навсегда, —
          Не воспрянет дух мой —
          никогда!

          (1890)

          Перевод Дм. Мережковского

          ВОРОН

          Полночь мраком прирастала; одинокий и усталый
          Я бродил по следу тайны древних, но бессмертных слов.
          Усыпляя, плыли строки, вдруг раздался стук негромкий,
          Словно кто-то скребся робко в дверь моих волшебных снов.
          «Странник, – вздрогнув, я подумал, – нарушает сладость снов,
          Странник, только и всего».

          О, я помню, дело было в декабре унылом, стылом,
          И камин ворчал без силы, уступая теням спор.
          Страстно жаждал я рассвета, – тщетно проискав ответов,
          Утешений в книгах ветхих – по потерянной Ленор,
          По прекраснейшей из смертных с чудным именем Ленор,
          Чей был смертный час так скор.

          Шорох шелковой портьеры, вкрадчивый, глухой, неверный,
          Теребил, тянул мне нервы, ужас полнил существо,
          Так что, страхи отгоняя, я твердил, как заклинанье:
          «О ночлеге просит странник у порога моего,
          О ночлеге молит странник у порога моего,
          Странник, только и всего».

          Вскоре, мужества исполнясь, я шагнул, как в омут, в полночь:
          «Сэр… мадам… – не знаю, кто вы – не ищите строгих слов:
          Я в дремоте был печальной, и так тихо вы стучали,
          Вы столь слабо постучали в двери дома моего,
          Что, я думал, показалось…» – распахнул я дверь рывком –
          Темнота и… – ничего.

          В тьму недвижным впившись взглядом, замер я; и будто рядом
          Ангел снов и страхов ада черное крыло простер.
          Тишина была полнейшей, темнота была кромешной,
          И лишь призрак звука нежный шепот доносил: «Ленор!»
          Это я шептал, и эхо возвращало мне: «Ленор!» –
          Эха бесполезный сор.

          В комнату вернувшись грустно, без надежд, в смятенных чувствах,
          Я услышал те же стуки, – чуть ясней, чем до того.
          Я подумал: «Да ведь это у окна скребется ветер;
          Гляну – и в одно мгновенье будет все объяснено,
          Сердце стоит успокоить – будет все объяснено…
          Ветер – только и всего!»

          Но едва открыл я ставню, как на свет, с вальяжной статью
          Благородной древней знати, ворон выступил из тьмы.
          Не смущаясь ни секунды, извинений, даже скудных,
          Предъявить и не подумав, он уселся над дверьми –
          Как на трон, на бюст Паллады взгромоздился над дверьми –
          Наяву взирать на сны.

          Видя гордое величье, видя, как смешно напыщен
          Этот лорд из рода птичьих, скрыть улыбку я не смог.
          «Ты, хоть временем потрепан, но уж, верно, не из робких;
          Так скажи: на тех дорогах, что ты в жизни превозмог, –
          Звали как тебя в том аде, что ты в жизни превозмог?»
          Каркнул ворон: «Nevermore».

          Сей бесхитростною речью, сколь скупой, столь человечьей,
          Удивленный бесконечно, я воззрился на него;
          Потому как, согласитесь, смертным раньше и не снилось,
          Чтобы птицы громоздились над порогами домов,
          Чтоб на бюсты громоздились над порогами домов –
          Птицы с кличкой «Nevermore».

          Ну а ворон, в грусти словно, молвил только это слово,
          Будто в этом самом слове вся душа была его.
          И замолк, перо не дрогнет; из меня же слабый, робкий
          Выдох вырвался негромкий: «Я друзей сберечь не мог, –
          Так и он к утру исчезнет, как надежды до него».
          Рек здесь ворон: «Nevermore».

          Звук в ночи таким был резким, так пугающе уместным,
          Что я дернулся с ним вместе, под собой не чуя ног.
          «Но, конечно, – бормотал я, – это весь запас словарный,
          Что какой-то бедный малый заучить ему помог,
          Хороня свои надежды и кляня тяжелый рок
          Бесконечным «Nevermore».

          Ворон все же был забавен, и, чтоб грусть свою разбавить,
          Я, дела свои оставив, кресло выкатил вперед;
          В нем усевшись поудобней перед бюстом с птицей гордой,
          Разрешить решил я твердо, что имел в виду сей лорд,
          Что имел в виду сей мрачный, старый, мудрый птичий лорд,
          Говоря мне «Nevermore».

          Так сидел я отрешенно, в мир догадок погруженный,
          Ну а ворон взглядом жег мне, словно пламенем, нутро;
          Головой клонясь устало на подушки бархат алый,
          Вдруг с тоскою осознал я, что склониться головой –
          Что на этот алый бархат лишь склониться головой
          Ей нельзя, о – nevermore!

          Вдруг как будто сладость дыма от незримого кадила
          Воздух в комнате сгустила, ангельский донесся хор.
          «Глупый! – я вскричал. – Бог, видя, как горьки твои обиды,
          С ангелами шлет напиток для забвения Ленор!
          Пей же снадобье, пей жадно и забудь свою Ленор!»
          Каркнул ворон: «Nevermore».

          «О, вещун – пусть злой, все ж вещий! – птица ль ты, иль зла приспешник! –
          Послан ли ты силой грешной, иль тебя низвергнул шторм –
          Сквозь безмолвье светлых далей, через брег, где волны спали,
          В этот дом, юдоль печали, – говори: до сих ли пор
          Есть дарующий забвенье сладкий сон средь вечных гор?»
          Каркнул ворон: «Nevermore».

          «О, вещун – пусть злой, все ж вещий! – птица ль ты, иль зла приспешник!
          Заклинаю Небесами, Богом, чей так мил нам взор:
          Сей душе, больной от скорби, дай надежду встречи скорой –
          Душ слияния с Ленорой, с незабвенною Ленор,
          С той прекраснейшей из смертных, смертный час чей был так скор».
          Каркнул ворон: «Nevermore».

          «Будь ты птица или дьявол! – этим словом ты доставил
          Сердцу многая печали! – так закончим разговор!
          Убирайся в ночь, обратно! Прочь лети, в объятья ада!
          Там, наверно, будут рады лжи, что молвил ты как вор!
          Прочь из жизни, сердца, дома! Растворись в ночи как вор!»
          Ворон каркнул: «Nevermore».

          До сих пор во тьме сердито все сидит он, все сидит он
          Над моей мечтой разбитой, в сердце дома моего;
          Черный огнь меж век струится, будто демон в нем таится,
          Да и тень зловещей птицы в пол вросла уже давно;
          И душе моей от этой черной тени не дано
          Оторваться – nevermore!

          Перевод Геннадия Аминова


          ВОРОН (обновленный)

          Час ночной тоской пропитан. Я средь будничного быта,
          В строках мудрости забытой растворял свою печаль.
          Вдруг внезапным, но негромким звуком вздрогнули потемки
          Там снаружи, словно в дверь мне кто-то тихо постучал —
          «Верно, гость ночной мне в двери осторожно постучал.
          Странник, ищущий причал.»

          Помню, даже слишком точно: той декабрьской тихой ночью
          Полутьма, камин, и угли свет неяркий на пол льют.
          Напряженно жду я утра, зарываясь в книги, будто
          Дать они способны в горе безутешному приют
          От раздумий о Леноре (звали так любовь мою,
          Что покоится в раю).

          Словно шелест занавески, шорох явственный и резкий,
          Ужасом меня наполнил небывалым до краёв.
          Чтоб унять сердцебиенье, прошептал я, как моленье:
          «Это гость, не привиденье, гость усталый ищет кров.
          Путник страждущий нарушил одиночество мое!
          Человек, не тень Её!»

          Взяв себя, не медля, в руки, смело я пошел на звуки,
          За испуг себя ругая, крикнул: «Сэр или Мадам!
          Право, я дремал! В смущеньи, я прошу у вас прощенья,
          Я поддался ощущенью — стук ваш приписал ветрам!»
          Но, открыв поспешно двери, гостя не нашел я там!
          Пусто, пусто было там!

          Долго дверь держа открытой, в ночь глядел я, с толку сбитый.
          Мысли вдруг перемешались, в голове — неясный вздор!
          Доводило до отчаянья недвиженье и молчанье,
          И нарушил я молчанье, слово вырвалось: «Lenore?»
          Но мой шепот звучный эхо возвратило мне: «Lenore!»
          Я вернулся в коридор.

          Снова в комнату вошел я, с неспокойною душою.
          Вскоре вновь раздался шорох, громче, резче, чем тогда!
          Звук неясный, шум нечеткий за оконною решеткой! —
          «Что ж, узнаем, кто пришёл к нам! Разберёмся без труда!» —
          Снова я обрел рассудок — «Это ветер, не беда.
          Духи — что за ерунда!»

          Но, открыв, я бросил ставень. Стук был слышен неспроста мне!
          Вдруг влетел, забив крылами, ворон — птица прежних дней.
          И с величием, присущим пэрам, лордам — власть имущим,
          С гордым видом всемогущим, тенью замер меж теней:
          Врос над дверью в бюст Паллады! — Взгляд зловещий — тьмы темней!
          Ворон, птица прежних дней.

          Лишь от страха я очнулся, — удивился, улыбнулся:
          Столь чудной, столь важной птицы не встречал я никогда!
          Этот взгляд его спесивый, профиль строгий горделивый
          Вмиг от грез моих пугливых не оставил и следа. —
          «Здравствуй гость! Коль ты надолго, как мне звать тебя тогда?
          «Каркнул ворон: «Никогда!»

          Птицы речь меня смутила: «Что за чудо, что за сила
          Птицу эту научила речи? Что за редкий дар?!»
          Хоть и смысла нет в ответе, все же, многим ли на свете
          Приходилось звуки эти слышать, без привычных «Кар!»,
          От вороны, бюст Паллады захватившей без стыда,
          Коей имя — «Никогда»?

          Но умолк недвижный ворон, точно лжец он, точно вор он,
          У людей укравший слово, в угрызениях стыда.
          Я сказал тогда, вздохнувши: «Как и дружба дней минувших,
          Улетит, крылом махнувши, этот ворон завтра вдаль!
          Улетит, как улетели все надежды навсегда…»
          Каркнул ворон: «Никогда!»

          Словно яркой вспышкой света, странной точностью ответа
          Поражен я был, так верно он в слова мои попал!
          Может, как свидетель боли, чьей-то тягостной юдоли,
          Может у людей в неволе эту речь он услыхал? —
          «От хозяина, чей голос средь несчастий утихал,
          Ворон это услыхал!»

          Вновь в душе я улыбнулся, осмотрелся, оглянулся,
          И, придвинув кресло ближе, сел напротив птицы той.
          И задумался во мраке: «звуки были то, иль знаки?
          Что же значило — узнать бы — слово это?» Как литой,
          Ворон все сидел на бюсте позабытой Девы той.
          Девы, некогда святой.

          Я молчал, а ворон древний обжигающий и гневный
          Взгляд вперил в меня, как будто прямо в душу мне проник.
          И душа моя томилась: «Бред? Почудилось? Приснилось?
          Кара ты, иль Божья милость?» — я в усталости поник,
          Вспомнив, что на бархат нежный (Боже!) больше ни на миг
          Не склонится светлый лик.

          Шелест крыл раздался вскоре, дым сгустился, словно в горе
          Не презрел меня Всевышний, и забвение мне шлет
          С Серафимом легкокрылым, с фимиамом из кадила:
          «Прочь из сердца образ милый! Пей забвенье, твой черед!
          Пей забвенье! Пей, как ворон, муки каторжные пьет!»
          «Никогда!» — прокаркал тот!

          «О, пророк, чужой, зловещий! Ада ль ты посланец вещий,
          Может, бес в обличье птицы, — точно знаю, ты пророк!
          Молви мне, найду ль забвенье, обрету ль успокоенье?
          Что сулит мне провиденье? Бед моих скажи мне срок!
          Этой скорбной страшной доли, я молю, скажи мне срок!»
          «Никогда!» — вещун изрек.

          «О, пророк, исчадье ада, молви, будет ли награда
          Мне в раю, под сенью сада, где эдемский бьет родник?
          Молви, коль погибну скоро, снова встретится ль Ленора?
          Мне обнять мою Ленору вновь удастся ль хоть на миг?!
          Обрести мою Ленору вновь удастся ль хоть на миг?!»
          «Никогда!» — раздался крик.

          «Что ж, пусть будет слово это расставания обетом!
          Прочь лети, проклятый ворон, прочь в чернеющую даль!
          Не теряя перьев черных, чтоб от речи смутной, вздорной,
          Чтоб от лжи твоей упорной не осталось и следа!
          Прочь лети, проклятый ворон! Убирайся навсегда!»
          Каркнул ворон: «Никогда!»

          И недвижим черный ворон, все на бюсте том с тех пор он,
          Как литой, при свете лампы, древним демонам подстать.
          Тень на пол легла проклятьем. Ни молитвой, ни заклятьем
          Думы черной не унять мне! Боли страшной не унять!
          И души из вечной тени, бездне адовой подстать, —
          Знаю — больше не поднять!

          Перевод Виктора Клепикова. Ташкент 13.12.2010

            Sonnet — to science.Сонет к науке

            Суббота, 26th Декабрь 2009 |

            SONNET — TO SCIENCE

            Science! true daughter of Old Time thou art!
            Who alterest all things with thy peering eyes.
            Why preyest thou thus upon the poet’s heart,
            Vulture, whose wings are dull realities?
            How should he love thee? or how deem thee wise,
            Who wouldst not leave him in his wandering
            To seek for treasure in the jewelled skies,
            Albeit he soared with an undaunted wing?
            Hast thou not dragged Diana from her car?
            And driven the Hamadryad from the wood
            To seek a shelter in some happier star?
            Hast thou not torn the Naiad from her flood,
            The Elfin from the green grass, and from me
            The summer dream beneath the tamarind tree?

            (1829-1843)

            7. СОНЕТ К НАУКЕ

            Наука! ты — дитя Седых Времен!
            Меняя все вниманьем глаз прозрачных,
            Зачем тревожишь ты поэта сон,
            О коршун! крылья чьи — взмах истин мрачных!

            Тебя любить? и мудрой счесть тебя?
            Зачем же ты мертвишь его усилья,
            Когда, алмазы неба возлюбя,
            Он мчится ввысь, раскинув смело крылья!

            Дианы коней кто остановил?
            Кто из леса изгнал Гамадриаду,
            Услав искать приюта меж светил?

            Кто выхватил из лона вод Наяду?
            Из веток Эльфа? Кто бред летних грез,
            Меж тамарисов, от меня унес?

            (1924)

            Перевод В. Брюсова

              The happiest day.Счастливейший день

              Суббота, 26th Декабрь 2009 |

              THE HAPPIEST DAY

              The happiest day — the happiest hour
              My sear’d and blighted heart hath known,
              The highest hope of pride, and power,
              I feel hath flown.

              Of power! said I? Yes! such I ween
              But they have vanish’d long alas!
              The visions of my youth have been —
              But let them pass.

              And, pride, what have I now with thee?
              Another brow may ev’n inherit
              The venom thou hast pour’d on me —
              Be still my spirit.

              The happiest day — the happiest hour
              Mine eyes shall see — have ever seen
              The brightest glance of pride and power
              I feel — have been:

              But were that hope of pride and power
              Now offer’d, with the pain
              Ev’n then I felt — that brightest hour
              I would not live again:

              For on its wing was dark alloy
              And as it flutter’d — fell
              An essence — powerful to destroy
              A soul that knew it well.

              (1827)

              СЧАСТЛИВЕЙШИЙ ДЕНЬ

              Счастливейший день! — счастливейший час! —
              Что сердце усталое знало!
              Вы, гордые грезы! надежды на власть!
              Все, все миновало.

              Надежды на власть! — Да! я помню: об том
              (Мне память былое приводит)
              Мечтал я когда-то во сне молодом…
              Но пусть их проходят!

              И гордые грезы? — Теперь мне — что в них!
              Пусть яд их был мною усвоен,
              Но пусть он палит ныне темя других.
              Мой дух! будь спокоен.

              Счастливейший день! — счастливейший час! —
              Что сердце усталое знало,
              Вы, гордые взгляды! вы, взгляды на власть!
              Все, все миновало.

              Но если бы снова и взяли вы верх,
              Но с бредом мученья былого, —
              Вас, миги надежд, я отверг бы, отверг,
              Чтоб не мучиться снова!

              Летите вы с пеньем, но гибель и страх
              Змеится, как отблеск, по перьям,
              И каплет с них яд, сожигающий в прах
              Того, кто вас принял с доверьем.

              (1924)

              Перевод В. Брюсова

                A dream. Сон

                Суббота, 26th Декабрь 2009 |

                A DREAM

                In visions of the dark night
                I have dreamed of joy departed —
                But a waking dream of life and light
                Hath left me broken-hearted.

                Ah! what is not a dream by day
                To him whose eyes are cast
                On things around him with a ray
                Turned back upon the past?

                That holy dream — that holy dream,
                While all the world were chiding,
                Hath cheered me as a lovely beam
                A lonely spirit guiding.

                What though that light, thro’ storm and night,
                So trembled from afar —
                What could there be more purely bright
                In Truth’s day-star?

                (1827-1845)

                СОН

                В виденьях темноты ночной
                Мне снились радости, что были;
                Но грезы жизни, сон денной,
                Мне сжали сердце — и разбили.
                О, почему не правда дня —
                Сны ночи тем, чей взгляд
                В лучах небесного огня
                Былое видеть рад!

                О сон святой! — о сон святой! —
                Шум просыпался в мире тесном,
                Но в жизнь я шел, ведом тобой,
                Как некий дух лучом чудесным.
                Пусть этот луч меж туч, сквозь муть,
                Трепещет иногда, —
                Что ярче озарит нам путь,
                Чем Истины звезда!

                (1924)

                Перевод В. Брюсова

                _____________________

                Сон

                В виденьях темноты ночной
                Забылся я вдали от счастья
                О жизни светлою мечтой
                Разбившей сердце безучастно…
                Ах! Что не есть мечтою дня,
                Прильнуть к нему очами —
                Сквозь мир озарённый сияньем луча
                Манящего прежними днями…
                Священный сон — священный сон,
                Пока весь мир в раздоре,
                Своим лучом надежды он
                Хранил мой дух в дозоре…
                Сквозь шторм и наважденья тьмы
                Мерцая вел меня…
                Что может ярче быть звезды
                Правдивого огня!?

                (2010)

                Перевод И. Жданова

                  A dream within a dream.Сон во сне

                  Суббота, 26th Декабрь 2009 |

                  A DREAM WITHIN A DREAM

                  Take this kiss upon the brow!
                  And, in parting from you now,
                  Thus much let me avow —
                  You are not wrong, who deem
                  That my days have been a dream;
                  Yet if hope has flown away
                  In a night, or in a day,
                  In a vision, or in none,
                  Is it therefore the less _gone?_
                  _All_ that we see or seem
                  Is but a dream within a dream.
                  I stand amid the roar
                  Of a surf-tormented shore,
                  And I hold within my hand
                  Grains of the golden sand —
                  How few! yet how they creep
                  Through my fingers to the deep,
                  While I weep — while I weep!
                  О God! can I not grasp
                  Them with a tighter clasp?
                  О God! can I not save
                  _One from_ the pitiless wave?
                  Is _all_ that we see or seem
                  But a dream within a dream?

                  (1827-1849)

                  СОН ВО СНЕ

                  Пусть останется с тобой
                  Поцелуй прощальный мой!
                  От тебя я ухожу,
                  И тебе теперь скажу:
                  Не ошиблась ты в одном, —
                  Жизнь моя была лишь сном.
                  Но мечта, что сном жила,
                  Днем ли, ночью ли ушла,
                  Как виденье ли, как свет,
                  Чт_о_ мне в том, — ее уж _нет_.
                  _Все_, что зрится, мнится мне,
                  Все есть только сон во сне.

                  Я стою на берегу,
                  Бурю взором стерегу.
                  И держу в руках своих
                  Горсть песчинок золотых.
                  Как они ласкают взгляд!
                  Как их мало! Как скользят
                  Все — меж пальцев — вниз, к волне,
                  К глубине — на горе мне!
                  Как их бег мне задержать,
                  Как сильнее руки сжать?
                  Сохранится ль хоть одна,
                  Или все возьмет волна?
                  Или то, что зримо мне,
                  Все есть только сон во сне?

                  (1901)

                  Перевод К. Бальмонта

                    Dreams. Мечты

                    Суббота, 26th Декабрь 2009 |

                    Мечты

                    DREAMS

                    Oh! that my young life were a lasting dream!
                    My spirit not awak’ning till the beam
                    Of an Eternity should bring the morrow:
                    Yes! tho’ that long dream were of hopeless sorrow,
                    ‘Twere better than the dull reality
                    Of waking life to him whose heart shall be,
                    And hath been ever, on the chilly earth,
                    A chaos of deep passion from his birth!

                    But should it be — that dream eternally
                    Continuing — as dreams have been to me
                    In my young boyhood — should it thus be given,
                    ‘Twere folly still to hope for higher Heaven!
                    For I have revell’d, when the sun was bright
                    In the summer sky; in dreamy fields of light,
                    And left unheedingly my very heart
                    In climes of mine imagining — apart
                    From mine own home, with beings that have been
                    Of mine own thought — what more could I have seen?

                    ‘Twas once and _only_ once and the wild hour
                    From my remembrance shall not pass — some power
                    Or spell had bound me — ’twas the chilly wind
                    Came o’er me in the night and left behind
                    Its image on my spirit, or the moon
                    Shone on my slumbers in her lofty noon
                    Too coldly — or the stars — howe’er it was
                    That dream was as that night wind — let it pass.

                    I have been happy — tho’ but in a dream.
                    I have been happy — and I love the theme —
                    Dreams! in their vivid colouring of life —
                    As in that fleeting, shadowy, misty strife
                    Of semblance with reality which brings
                    To the delirious eye more lovely things
                    Of Paradise and Love — and all our own!
                    Than young Hope in his sunniest hour hath known.

                    (1827-1828)

                    МЕЧТЫ

                    О! будь вся юность — лишь единый сон,
                    Так, чтобы дух проснулся, пробужден
                    Лучами Вечности, как мы — денницы,
                    Будь этот сон — страданье без границы, —
                    Его все ж предпочел бы, чем коснеть
                    В реальности, тот, кто привык терпеть,
                    Чье сердце было и пребудет страстно —
                    Мук хаосом здесь, на земле прекрасной!

                    Но был ли б этот, в долгой темноте
                    Прошедший, сон похож на грезы те,
                    Какими в детстве был я счастлив? — (Ибо
                    Небес прекрасней ждать сны не могли бы!)
                    При летнем солнце я тонул в мечтах
                    О Красоте и о живых лучах;
                    Я сердце отдал, с жаром неустанным,
                    Моей фантазии далеким странам
                    И существам, что сотворил я сам…
                    Что, большее, могло предстать мечтам?

                    То было раз, — лишь раз, — но из сознанья
                    Не выйдет этот миг! — Очарованье
                    Иль чья-то власть гнели меня; льдяной
                    Во тьме дышал ли ветер надо мной,
                    В моем уме свой облик оставляя?
                    Луна ль звала, над сном моим пылая,
                    Холодной слишком? — звезды ль? — только тот,
                    Миг был как ветер ночи (да пройдет!),
                    Я счастлив был — пусть в грезах сна пустого!
                    Я счастлив был — в мечтах! — Люблю я слово
                    «Мечта»! В ее стоцветной ворожбе,
                    Как в мутной, зыбкой, призрачной борьбе
                    С реальностью видений, той, что вещий
                    Бред создает, — прекраснейшие вещи
                    Любви и рая есть, что мне сродни,
                    Но чем не дарят юношества дни!

                    (1924)

                    Перевод В. Брюсова