Архив рубрики ‘Стихи’

To zante. Занте

Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

TO ZANTE

Fair isle, that from the fairest of all flowers,
Thy gentlest of all gentle names dost take!
How many memories of what radiant hours
At sight of thee and thine at once awake!
How many scenes of what departed bliss!
How many thoughts of what entombed hopes!
How many visions of a maiden that is
No more — no more upon thy verdant slopes!
No _more_! alas, that magical sad sound
Transforming all! Thy charms shall please no
_more_ —
Thy memory no _more_! Accursed ground
Henceforth I hold thy flower-enamelled shore,
О hyacinthine isle! О purple Zante!
«Isola d’oro! Fior di Levante!»

(1836)

ЗАНТЕ

Прекрасный остров! Лучший из цветов
Тебе свое дал нежное названье.
Как много ослепительных часов
Ты будишь в глубине воспоминанья!
Как много снов, чей умер яркий свет,
Как много дум, надежд похороненных!
Видений той, которой больше нет,
Нет больше на твоих зеленых склонах!

Нет больше! скорбный звук, чье волшебство
Меняет все. За этой тишиною
Нет больше чар! Отныне предо мною
Ты проклят средь расцвета своего!
О, гиацинтный остров! Алый Занте!
«Isola d’oro! Fior di Levante!»

(1901)

Перевод К. Бальмонта

    Bridal ballad. Свадебная баллада

    Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

    BRIDAL BALLAD

    The ring is on my hand,
    And the wreath is on my brow;
    Satins and jewels grand
    Are all at my command,
    And I am happy now.

    And my lord he loves me well;
    But, when first he breathed his vow,
    I felt my bosom swell —
    For the words rang as a knell,
    And the voice seemed his who fell
    In the battle down the dell,
    And who is happy now.

    But he spoke to re-assure me,
    And he kissed my pallid brow,
    While a reverie came o’er me,
    And to the church-yard bore me,
    And I sighed to him before me,
    (Thinking him dead D’Elormie,)
    «Oh, I am happy now!»

    And thus the words were spoken;
    And this the plighted vow;
    And, though my faith be broken,
    And, though my heart be broken,
    Here is a ring, as token
    That I am happy now! —
    Behold the golden token
    That _proves_ me happy now!

    Would God I could awaken!
    For I dream I know not how,
    And my soul is sorely shaken
    Lest an evil step be taken, —
    Lest the dead who is forsaken
    May not be happy now.

    (1836-1849)

    СВАДЕБНАЯ БАЛЛАДА

    Обручена кольцом,
    Вдыхая ладан синий,
    С гирляндой над лицом,
    В алмазах, под венцом, —
    Не счастлива ль я ныне!

    Мой муж в меня влюблен…
    Но помню вечер синий,
    Когда мне клялся он:
    Как похоронный звон
    Звучала речь, как стон
    Того, кто пал, сражен, —
    Того, кто счастлив ныне.

    Смягчил он горечь слез
    Моих в тот вечер синий;
    Меня (не бред ли грез?)
    На кладбище отнес,
    Где мертвецу, меж роз,
    Шепнула я вопрос:
    «Не счастлива ль я ныне?»

    Я поклялась в ответ
    Ему, в тот вечер синий.
    Пусть мне надежды нет,
    Пусть веры в сердце нет,
    Вот — апельсинный цвет:
    Не счастлива ль я ныне?

    О, будь мне суждено
    Длить сон и вечер синий!
    Все ужасом полно
    Пред тем, что свершено.
    О! тот, кто мертв давно,
    Не будет счастлив ныне!

    (1924)

    Перевод В. Брюсова

      To F. К Ф.

      Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

      TO F —

      Beloved! amid the earnest woes
      That crowd around my earthly path —
      (Drear path, alas! where grows
      Not even one lonely rose) —
      My soul at least a solace hath
      In dreams of thee, and therein knows
      An Eden of bland repose.

      And thus thy memory is to me
      Like some enchanted far-off isle
      In some tumultuous sea —
      Some ocean throbbing far and free
      With storms — but where meanwhile
      Serenest skies continually
      Just o’er that one bright island smile.

      (1835-1845)

      К Ф.

      Любимая! меж всех уныний,
      Что вкруг меня сбирает Рок
      (О, грустный путь, где средь полыни
      Вовек не расцветет цветок),
      Я все ж душой не одинок:
      Мысль о тебе творит в пустыне
      Эдем, в котором мир — глубок.

      Так! память о тебе — и в горе
      Как некий остров меж зыбей,
      Волшебный остров в бурном море,
      В пучине той, где на просторе
      Бушуют волны, все сильней, —
      Все ж небо, с благостью во взоре,
      На остров льет поток лучей.

      (1924)

      Перевод В. Брюсова

        The coliseum. Колизей

        Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

        THE COLISEUM

        Type of the antique Rome! Rich reliquary
        Of lofty contemplation left to Time
        By buried centuries of pomp and power!
        At length — at length — after so many days
        Of weary pilgrimage and burning thirst,
        (Thirst for the springs of lore that in thee lie),
        I kneel, an altered and an humble man,
        Amid thy shadows, and so drink within
        My very soul thy grandeur, gloom, and glory!

        Vastness! and Age! and Memories of Eld!
        Silence! and Desolation! and dim Night!
        I feel ye now — I feel ye in your strength —
        О spells more sure than e’er Judaean king
        Taught in the gardens of Gethsemane!
        О charms more potent than the rapt Chaldee
        Ever drew down from out the quiet stars!

        Here, where a hero fell, a column falls!
        Here, where the mimic eagle glared in gold,
        A midnight vigil holds the swarthy bat!
        Here, where the dames of Rome their gilded hair
        Waved to the wind, now wave the reed and thistle!
        Here, where on golden throne the monarch lolled,
        Glides, spectre-like, unto his marble home,
        Lit by the wan light of the horned moon,
        The swift and silent lizard of the stones!

        But stay! these walls — these ivy-clad arcades —
        These mouldering plinths — these sad and blackened
        shafts —
        These vague entablatures — this crumbling frieze —
        These shattered cornices — this wreck — this ruin —
        These stones — alas! these gray stones — are they all —
        All of the famed, and the colossal left
        By the corrosive Hours to Fate and me?

        «Not all» — the Echoes answer me — «not all!
        «Prophetic sounds and loud, arise forever
        «From us, and from all Ruin, unto the wise,
        «As melody from Memnon to the Sun.
        «We rule the hearts of mightiest men — we rule
        «With a despotic sway all giant minds.
        «We are not impotent — we pallid stones.
        «Not all our power is gone — not all our fame —
        «Not all the magic of our high renown —
        «Not all the wonder that encircles us —
        «Not all the mysteries that in us lie —
        «Not all the memories that hang upon
        «And cling around about us as a garment,
        «Clothing us in a robe of more than glory.»

        (1833-1843)

        КОЛИЗЕЙ

        Прообраз Рима древнего! Святыня,
        Роскошный знак высоких созерцаний,
        Оставленный для Времени веками
        Похороненной пышности и власти.
        О, наконец, чрез столько-столько дней
        Различных странствий, жажды ненасытной,
        (Той жажды, что искала родников
        Сокрытых знаний, здесь, в тебе лежащих),
        Смиренным измененным человеком,
        Склоняюсь я теперь перед тобой,
        Среди твоих теней, и упиваюсь,
        Душой своей души, в твоем величьи,
        В твоей печали, пышности, и славе.

        Обширность! Древность! Память неких дней!
        Молчание! И Ночь! И Безутешность!
        Я с вами — я вас вижу в вашей славе —
        О, чары, достовернее тех чар,
        Что были скрыты садом Гефсиманским, —
        Властней тех чар, что, с тихих звезд струясь,
        Возникли над Халдеем восхищенным!

        Где пал герой, колонна упадает!
        Где вился золотой орел, там в полночь —
        Сторожевой полет летучей мыши!
        Где Римские матроны развевали
        По ветру сеть волос позолоченных,
        Теперь там развеваются волчцы!
        Где, развалясь на золотом престоле,
        Сидел монарх, теперь, как привиденье,
        Под сумрачным лучом луны двурогой,
        В свой каменистый дом, храня молчанье,
        Проскальзывает ящерица скал!

        Но подожди! ужели эти стены —
        И эти своды в сетке из плюща —
        И эти полустершиеся глыбы —
        И эти почерневшие столбы —
        И призрачные эти архитравы —
        И эти обвалившиеся фризы —
        И этот мрак — развалины — обломки —
        И эти камни — горе! эти камни
        Седые — неужели это все,
        Что едкие Мгновенья пощадили
        Из прежнего величия и славы,
        Храня их для Судьбы и для меня?

        «Не все — мне вторят Отклики — не все.
        Пророческие звуки возникают
        Навеки, громким голосом, из нас,
        И от Развалин к мудрому стремятся,
        Как звучный голос от Мемнона к Солнцу.
        Мы властвуем сердцами самых сильных,
        Влиянием своим самодержавным
        Блюдем все исполинские умы.
        Нет, не бессильны сумрачные камни.
        Не вся от нас исчезла наша власть,
        Не вся волшебность светлой нашей славы —
        Не все нас окружающие чары —
        Не все в нас затаившиеся тайны —
        Не все воспоминанья, что, над нами
        Замедлив, облекли нас навсегда
        В покров того, что более, чем слава».

        (1901)

        Перевод К. Бальмонта

          Hymn. Гимн

          Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

          HYMN

          At morn — at noon — at twilight dim —
          Maria! thou hast heard my hymn!
          In joy and wo — in good and ill —
          Mother of God, be with me still!
          When the Hours flew brightly by,
          And not a cloud obscured the sky,
          My soul, lest it should truant be,
          Thy grace did guide to thine and thee;
          Now, when storms of Fate o’ercast
          Darkly my Present and my Past,
          Let my Future radiant shine
          With sweet hopes of thee and thine!

          (1833-1849)

          ГИМН

          Зарей, — днем, — в вечера глухие, —
          Мой гимн ты слышала, Мария!
          В добре и зле, в беде и счастье,
          Целенье мне — твое участье!
          Когда часы огнем светали,
          И облака не тмили далей,
          Чтоб не блуждать как пилигрим,
          Я шел к тебе, я шел к твоим.
          Вот бури Рока рушат явно
          Мое «теперь», мое «недавно»,
          Но «завтра», веруют мечты,
          Разгонят мрак — твои и ты!

          (1924)

          Перевод В. Брюсова

            To one in paradise. К одной из тех, которые в раю

            Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

            TO ONE IN PARADISE

            Thou wast that all to me, love,
            For which my soul did pine —
            A green isle in the sea, love,
            A fountain and a shrine,
            All wreathed with fairy fruits and flowers,
            And all the flowers were mine.

            Ah, dream too bright to last!
            Ah, starry Hope! that didst arise
            But to be overcast!
            A voice, from out the Future cries,
            «On! on!» — but o’er the Past
            (Dim gulf!) my spirit hovering lies
            Mute, motionless, aghast!

            For, alas! alas! with me
            The light of Life is o’er!
            No more — no more — no more —
            (Such language holds the solemn sea
            To the sands upon the shore)
            Shall bloom the thunder-blasted tree,
            Or the stricken eagle soar!

            And all my days are trances,
            And all my nightly dreams
            Are where thy grey eye glances,
            And where thy footstep gleams —
            In what ethereal dances,
            By what Italian streams.

            Alas! for that accursed time
            They bore thee o’er the billow
            From me — to titled age and crime
            And an unholy pillow —
            From Love and from our misty clime
            Where weeps the silver willow.

            (1833-1849)

            К ОДНОЙ ИЗ ТЕХ, КОТОРЫЕ В РАЮ

            В тебе я видел счастье
            Во всех моих скорбях,
            Как луч среди ненастья,
            Как остров на волнах,
            Цветы, любовь, участье
            Цвели в твоих глазах.

            Тот сон был слишком нежен,
            И я расстался с ним.
            И черный мрак безбрежен.
            Мне шепчут Дни: «Спешим!»
            Но дух мой безнадежен,
            Безмолвен, недвижим.

            О, как туманна бездна
            Навек погибших дней!
            И дух мой бесполезно
            Лежит, дрожит над ней,
            Лазурь небес беззвездна,
            И нет, и нет огней.

            Сады надежд безмолвны,
            Им больше не цвести,
            Печально плещут волны
            «Прости — прости — прости»,
            Сады надежд безмолвны,
            Мне некуда идти.

            И дни мои — томленье,
            И ночью все мечты
            Из тьмы уединенья
            Спешат туда, где — ты,
            Воздушное виденье
            Нездешней красоты!

            (1895)

            Перевод К. Бальмонта

              The city in the sea. Город на море

              Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

              THE CITY IN THE SEA

              Lo! Death has reared himself a throne
              In a strange city lying alone
              Far down within the dim West,
              Where the good and the bad and the worst and the best
              Have gone to their eternal rest.
              There shrines and palaces and towers
              (Time-eaten towers that tremble not!)
              Resemble nothing that is ours.
              Around, by lifting winds forgot,
              Resignedly beneath the sky
              The melancholy waters lie.

              No rays from the holy heaven come down
              On the long night-time of that town;
              But light from out the lurid sea
              Streams up the turrets silently —
              Gleams up the pinnacles far and free
              Up domes — up spires — up kingly halls —
              Up fanes — up Babylon-like walls —
              Up shadowy long-forgotten bowers
              Of sculptured ivy and stone flowers —
              Up many and many a marvellous shrine
              Whose wreathed friezes intertwine
              The viol, the violet, and the vine.
              Resignedly beneath the sky
              The melancholy waters lie.
              So blend the turrets and shadows there
              That all seem pendulous in air,
              While from a proud tower in the town
              Death looks gigantically down.

              There open fanes and gaping graves
              Yawn level with the luminous waves;
              But not the riches there that lie
              In each idol’s diamond eye —
              Not the gaily-jewelled dead
              Tempt the waters from their bed;
              For no ripples curl, alas!
              Along that wilderness of glass —
              No swellings tell that winds may be
              Upon some far-off happier sea —
              No heavings hint that winds have been
              On seas less hideously serene.

              But lo, a stir is in the air!
              The wave — there is a movement there!
              As if the towers had thrust aside,
              In slightly sinking, the dull tide —
              As if their tops had feebly given
              A void within the filmy Heaven.
              The waves have now a redder glow —
              The hours are breathing faint and low —
              And when, amid no earthly moans,
              Down, down that town shall settle hence,
              Hell, rising from a thousand thrones,
              Shall do it reverence.

              (1831-1845)

              ГОРОД НА МОРЕ

              Здесь Смерть себе воздвигла трон,
              Здесь город, призрачный, как сон,
              Стоит в уединеньи странном,
              Вдали на Западе туманном,
              Где добрый, злой, и лучший, и злодей
              Прияли сон — забвение страстей.
              Здесь храмы и дворцы и башни,
              Изъеденные силой дней,
              В своей недвижности всегдашней,
              В нагроможденности теней,
              Ничем на наши не похожи.
              Кругом, где ветер не дохнет,
              В своем невозмутимом ложе,
              Застыла гладь угрюмых вод.

              Над этим городом печальным,
              В ночь безысходную его,
              Не вспыхнет луч на Небе дальнем.
              Лишь с моря, тускло и мертво,
              Вдоль башен бледный свет струится,
              Меж капищ, меж дворцов змеится,
              Вдоль стен, пронзивших небосклон,
              Бегущих в высь, как Вавилон,
              Среди изваянных беседок,
              Среди растений из камней,
              Среди видений бывших дней,
              Совсем забытых напоследок,
              Средь полных смутной мглой беседок,
              Где сетью мраморной горят
              Фиалки, плющ и виноград.

              Не отражая небосвод,
              Застыла гладь угрюмых вод.
              И тени башен пали вниз,
              И тени с башнями слились,
              Как будто вдруг, и те, и те,
              Они повисли в пустоте.
              Меж тем как с башни — мрачный вид! —
              Смерть исполинская глядит.

              Зияет сумрак смутных снов
              Разверстых капищ и гробов,
              С горящей, в уровень, водой;
              Но блеск убранства золотой
              На опочивших мертвецах,
              И бриллианты, что звездой
              Горят у идолов в глазах,
              Не могут выманить волны
              Из этой водной тишины.

              Хотя бы только зыбь прошла
              По гладкой плоскости стекла,
              Хотя бы ветер чуть дохнул
              И дрожью влагу шевельнул.
              Но нет намека, что вдали,
              Там где-то дышат корабли,
              Намека нет на зыбь морей,
              Не страшных ясностью своей.
              Но чу! Возникла дрожь в волне!
              Пронесся ропот в вышине!
              Как будто башни, вдруг осев,
              Разъяли в море сонный зев, —
              Как будто их верхи, впотьмах,
              Пробел родили в Небесах.
              Краснее зыбь морских валов,
              Слабей дыхание Часов.
              И в час, когда, стеня в волне,
              Сойдет тот город к глубине,
              Прияв его в свою тюрьму,
              Восстанет Ад, качая тьму,
              И весь поклонится ему.

              (1901)

              Перевод К. Бальмонта

                The valley of unrest. Долина тревоги

                Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

                THE VALLEY OF UNREST

                _Once_ it smiled a silent dell
                Where the people did not dwell;
                They had gone unto the wars,
                Trusting to the mild-eyed stars,
                Nightly, from their azure towers,
                To keep watch above the flowers,
                In the midst of which all day
                The red sun-light lazily lay.
                _Now_ each visiter shall confess
                The sad valley’s restlessness.
                Nothing there is motionless.
                Nothing save the airs that brood
                Over the magic solitude.
                Ah, by no wind are stirred those trees
                That palpitate like the chill seas
                Around the misty Hebrides!
                Ah, by no wind those clouds are driven
                That rustle through the unquiet Heaven
                Uneasily, from morn till even,
                Over the violets there that lie
                In myriad types of the human eye —
                Over the lilies there that wave
                And weep above a nameless grave!
                They wave: — from out their fragrant tops
                Eternal dews come down in drops.
                They weep: — from off their delicate stems
                Perennial tears descend in gems.

                (1831-1845)

                ДОЛИНА ТРЕВОГИ

                _Когда-то_ здесь был ясный дол,
                Откуда весь народ ушел.
                Он удалился на войну
                И поручил свою страну
                Вниманью звезд сторожевых,
                Чтоб ночью, с башен голубых,
                С своей лазурной высоты,
                Они глядели на цветы,
                Среди которых целый день
                Сверкала, медля, светотень.
                _Теперь же_ кто бы ни пришел,
                Увидит, как тревожен дол.
                Нет без движенья ничего,
                За исключеньем одного:
                Лишь ветры дремлют пеленой
                Над зачарованной страной.
                Не ветром движутся стволы,
                Что полны зыбью, как валы
                Вокруг Гебридских островов.
                И не движением ветров
                Гонимы тучи здесь и там,
                По беспокойным Небесам.
                С утра до вечера, как дым,
                Несутся с шорохом глухим,
                Над тьмой фиалок роковых,
                Что смотрят сонмом глаз людских,
                Над снегом лилий, что, как сон,
                Хранят могилы без имен,
                Хранят, и взор свой не смежат,
                И вечно плачут и дрожат.
                С их ароматного цветка
                Бежит роса, бежит века,
                И слезы с тонких их стеблей —
                Как дождь сверкающих камней.

                (1901)

                Перевод К. Бальмонта

                  The sleeper. Спящая

                  Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

                  THE SLEEPER

                  At midnight, in the month of June,
                  I stand beneath the mystic moon.
                  An opiate vapour, dewy, dim,
                  Exhales from out her golden rim,
                  And, softly dripping, drop by drop,
                  Upon the quiet mountain top,
                  Steals drowsily and musically
                  Into the universal valley.
                  The rosemary nods upon the grave;
                  The lily lolls upon the wave:
                  Wrapping the fog about its breast,
                  The ruin moulders into rest;
                  Looking like Lethe, see! the lake
                  A conscious slumber seems to take,
                  And would not, for the world, awake.
                  All Beauty sleeps! — and lo! where lies
                  Irene, with her Destinies!

                  Oh, lady bright! can it be right —
                  This window open to the night?
                  The wanton airs, from the tree-top,
                  Laughingly through the lattice drop —
                  The bodiless airs, a wizard rout,
                  Flit through thy chamber in and out,
                  And wave the curtain canopy
                  So fitfully — so fearfully —
                  Above the closed and fringed lid
                  ‘Neath which thy slumb’ring soul lies hid,
                  That, o’er the floor and down the wall,
                  Like ghosts the shadows rise and fall!
                  Oh, lady dear, hast thou no fear?
                  Why and what art thou dreaming here?
                  Sure thou art come o’er far-off seas,
                  A wonder to these garden trees!
                  Strange is thy pallor! strange thy dress!
                  Strange, above all, thy length of tress,
                  And this all solemn silentness!

                  The lady sleeps! Oh, may her sleep,
                  Which is enduring, so be deep!
                  Heaven have her in its sacred keep!
                  This chamber changed for one more holy,
                  This bed for one more melancholy,
                  I pray to God that she may lie
                  Forever with unopened eye,
                  While the pale sheeted ghosts go by!

                  My love, she sleeps! Oh, may her sleep,
                  As it is lasting, so be deep!
                  Soft may the worms about her creep!
                  Far in the forest, dim and old,
                  For her may some tall vault unfold —
                  Some vault that oft hath flung its black
                  And winged pannels fluttering back,
                  Triumphant, o’er the crested palls,
                  Of her grand family funerals —
                  Some sepulchre, remote, alone,
                  Against whose portal she hath thrown,
                  In childhood, many an idle stone —
                  Some tomb from out whose sounding door
                  She ne’er shall force an echo more,
                  Thrilling to think, poor child of sin!
                  It was the dead who groaned within.

                  (1831-1845)

                  СПЯЩАЯ

                  В Июне, в полночь, в мгле сквозной,
                  Я был под странною луной.
                  Пар усыпительный, росистый,
                  Дышал от чаши золотистой,
                  За каплей капля, шел в простор,
                  На высоту спокойных гор,
                  Скользил, как музыка без слова,
                  В глубины дола мирового.
                  Спит на могиле розмарин,
                  Спит лилия речных глубин;
                  Ночной туман прильнул к руине!
                  И глянь! там озеро в ложбине,
                  Как бы сознательно дремля,
                  Заснуло, спит. Вся спит земля.
                  Спит Красота! — С дремотой слита
                  (Ее окно в простор открыто)
                  Ирэна, с нею С_у_деб свита.

                  О, неги дочь! тут как помочь?
                  Зачем окно открыто в ночь?
                  Здесь ветерки, с вершин древесных,
                  О чарах шепчут неизвестных —
                  Волшебный строй, бесплотный рой,
                  Скользит по комнате ночной,
                  Волнуя занавес красиво —
                  И страшно так — и прихотливо —
                  Над сжатой бахромой ресниц,
                  Что над душой склонились ниц,
                  А на стенах, как ряд видений,
                  Трепещут занавеса тени.

                  Тебя тревоги не гнетут?
                  О чем и как ты грезишь тут?
                  Побыв за дальними морями,
                  Ты здесь, среди дерев, с цветами.
                  Ты странной бледности полна.
                  Наряд твой странен. Ты одна.
                  Странней всего, превыше грез,
                  Длина твоих густых волос.
                  И все объято тишиною
                  Под той торжественной луною.

                  Спит красота! На долгий срок
                  Пусть будет сон ее глубок!
                  Молю я Бога, что над нами,
                  Да с нераскрытыми очами,
                  Она здесь вековечно спит,
                  Меж тем как рой теней скользит,
                  И духи в саванах из дыма
                  Идут, дрожа, проходят мимо.

                  Любовь моя, ты спишь. Усни
                  На долги дни, на вечны дни!
                  Пусть мягко червь мелькнет в тени!
                  В лесу, в той чаще темноокой,
                  Пусть свод откроется высокий,
                  Он много раз здесь был открыт,
                  Принять родных ее меж плит —
                  Да дремлет там в глуши пустынной,
                  Да примет склеп ее старинный,
                  Чью столь узорчатую дверь
                  Не потревожить уж теперь —
                  Куда не раз, рукой ребенка,
                  Бросала камни — камень звонко,
                  Сбегая вниз, металл будил,
                  И долгий отклик находил,
                  Как будто там, в смертельной дали,
                  Скорбя, усопшие рыдали.

                  (1911)

                  Перевод К. Бальмонта

                    Israfel. Израфель

                    Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

                    ISRAFEL

                    And the angel Israfel whose heart-
                    strings are a lute, who has the sweetest
                    voice of all God’s creatures.
                    — Koran

                    In Heaven a spirit doth dwell
                    «Whose heart-strings are a lute;
                    None sing so wildly well
                    As the angel Israfel,
                    And the giddy stars (so legends tell)
                    Ceasing their hymns, attend the spell
                    Of his voice, all mute.

                    Tottering above
                    In her highest noon,
                    The enamoured moon
                    Blushes with love,
                    While, to listen, the red levin
                    (With the rapid Pleiads, even,
                    Which were seven,)
                    Pauses in Heaven.

                    And they say (the starry choir
                    And the other listening things)
                    That Israfeli’s fire
                    Is owing to that lyre
                    By which he sits and sings —
                    The trembling living wire
                    Of those unusual strings.

                    But the skies that angel trod,
                    Where deep thoughts are a duty —
                    Where Love’s a grown-up God —
                    Where the Houri glances are
                    Imbued with all the beauty
                    Which we worship in a star.

                    Therefore, thou art not wrong,
                    Israfeli, who despisest
                    An unimpassioned song;
                    To thee the laurels belong,
                    Best bard, because the wisest!
                    Merrily live, and long!

                    The ecstasies above
                    With thy burning measures suit —
                    Thy grief, thy joy, thy hate, thy love,
                    With the fervour of thy lute —
                    Well may the stars be mute!

                    Yes, Heaven is thine; but this
                    Is a world of sweets and sours;
                    Our flowers are merely — flowers,
                    And the shadow of thy perfect bliss
                    Is the sunshine of ours.

                    If I could dwell
                    Where Israfel
                    Hath dwelt, and he where I,
                    He might not sing so wildly well
                    A mortal melody,
                    While a bolder note than this might swell
                    From my lyre within the sky.

                    (1831-1845)

                    15. ИЗРАФЕЛЬ

                    …И ангел Израфель, струны сердца
                    которого — лютня, и у которого из всех
                    созданий Бога — сладчайший голос.
                    Коран

                    На Небе есть ангел, прекрасный,
                    И лютня в груди у него.
                    Всех духов, певучестью ясной,
                    Нежней Израфель сладкогласный,
                    И, чарой охвачены властной,
                    Созвездья напев свой согласный
                    Смиряют, чтоб слушать его.

                    Колеблясь в истоме услады,
                    Пылает любовью Луна;
                    В подъятии высшем, она
                    Внимает из мглы и прохлады.
                    И быстрые медлят Плеяды;
                    Чтоб слышать тот гимн в Небесах.
                    Семь Звезд улетающих рады
                    Сдержать быстролетный размах.

                    И шепчут созвездья, внимая,
                    И сонмы влюбленных в него,
                    Что песня его огневая
                    Обязана лютне его.
                    Поет он, на лютне играя,
                    И струны живые на ней,
                    И бьется та песня живая
                    Среди необычных огней.

                    Но ангелы дышат в лазури,
                    Где мысли глубоки у всех;
                    Полна там воздушных утех
                    Любовь, возращенная бурей;
                    И взоры лучистые Гурий
                    Исполнены той красотой,
                    Что чувствуем мы за звездой.

                    Итак, навсегда справедливо
                    Презренье твое, Израфель,
                    К напевам, лишенным порыва!
                    Для творчества страсть — колыбель.
                    Все стройно в тебе и красиво,
                    Живи, и прими свой венец,
                    О, лучший, о, мудрый певец!
                    Восторженность чувств исступленных
                    Пылающим ритмам под стать.
                    Под музыку звуков, сплетенных
                    Из дум Израфеля бессонных,
                    Под звон этих струн полнозвонных
                    И звездам отрадно молчать.

                    Все Небо твое, все блаженство.
                    Наш мир — мир восторгов и бед,
                    Расцвет наш есть только расцвет.
                    И тень твоего совершенства
                    Для нас ослепительный свет.
                    Когда Израфелем я был бы,
                    Когда Израфель был бы мной,
                    Он песни такой не сложил бы
                    Безумной — печали земной.
                    И звуки, смелее, чем эти,
                    Значительней в звучном завете,
                    Возникли бы, в пламенном свете,
                    Над всею небесной страной.

                    (1901)

                    Перевод К. Бальмонта

                      ISRAFEL

                    And the angel Israfel whose heart- strings are a lute, who has the sweetest voice of all God's creatures. - Koran In Heaven a spirit doth dwell "Whose heart-strings are a lute; None sing so wildly well As the angel Israfel, And the giddy stars (so legends tell) Ceasing their hymns, attend the spell Of his voice, all mute. Tottering above In her highest noon, The enamoured moon Blushes with love, While, to listen, the red levin (With the rapid Pleiads, even, Which were seven,) Pauses in Heaven. And they say (the starry choir And the other listening things) That Israfeli's fire Is owing to that lyre By which he sits and sings - The trembling living wire Of those unusual strings. But the skies that angel trod, Where deep thoughts are a duty - Where Love's a grown-up God - Where the Houri glances are Imbued with all the beauty Which we worship in a star. Therefore, thou art not wrong, Israfeli, who despisest An unimpassioned song; To thee the laurels belong, Best bard, because the wisest! Merrily live, and long! The ecstasies above With thy burning measures suit - Thy grief, thy joy, thy hate, thy love, With the fervour of thy lute - Well may the stars be mute! Yes, Heaven is thine; but this Is a world of sweets and sours; Our flowers are merely - flowers, And the shadow of thy perfect bliss Is the sunshine of ours. If I could dwell Where Israfel Hath dwelt, and he where I, He might not sing so wildly well A mortal melody, While a bolder note than this might swell From my lyre within the sky. (1831-1845)

                      15. ИЗРАФЕЛЬ

                    ...И ангел Израфель, струны сердца которого - лютня, и у которого из всех созданий Бога - сладчайший голос. Коран На Небе есть ангел, прекрасный, И лютня в груди у него. Всех духов, певучестью ясной, Нежней Израфель сладкогласный, И, чарой охвачены властной, Созвездья напев свой согласный Смиряют, чтоб слушать его. Колеблясь в истоме услады, Пылает любовью Луна; В подъятии высшем, она Внимает из мглы и прохлады. И быстрые медлят Плеяды; Чтоб слышать тот гимн в Небесах. Семь Звезд улетающих рады Сдержать быстролетный размах. И шепчут созвездья, внимая, И сонмы влюбленных в него, Что песня его огневая Обязана лютне его. Поет он, на лютне играя, И струны живые на ней, И бьется та песня живая Среди необычных огней. Но ангелы дышат в лазури, Где мысли глубоки у всех; Полна там воздушных утех Любовь, возращенная бурей; И взоры лучистые Гурий Исполнены той красотой, Что чувствуем мы за звездой. Итак, навсегда справедливо Презренье твое, Израфель, К напевам, лишенным порыва! Для творчества страсть - колыбель. Все стройно в тебе и красиво, Живи, и прими свой венец, О, лучший, о, мудрый певец! Восторженность чувств исступленных Пылающим ритмам под стать. Под музыку звуков, сплетенных Из дум Израфеля бессонных, Под звон этих струн полнозвонных И звездам отрадно молчать. Все Небо твое, все блаженство. Наш мир - мир восторгов и бед, Расцвет наш есть только расцвет. И тень твоего совершенства Для нас ослепительный свет. Когда Израфелем я был бы, Когда Израфель был бы мной, Он песни такой не сложил бы Безумной - печали земной. И звуки, смелее, чем эти, Значительней в звучном завете, Возникли бы, в пламенном свете, Над всею небесной страной. (1901) Перевод К. Бальмонта