Архив рубрики ‘Стихи’

Ulalume — a ballad. Улялюм

Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

ULALUME — A BALLAD

The skies they were ashen and sober;
The leaves they were crisped and sere —
The leaves they were withering and sere:
It was night, in the lonesome October
Of my most immemorial year:
It was hard by the dim lake of Auber,
In the misty mid region of Weir: —
It was down by the dank tarn of Auber,
In the ghoul-haunted woodland of Weir.

Here once, through an alley Titanic,
Of cypress, I roamed with my Soul —
Of cypress, with Psyche, my Soul.
These were days when my heart was volcanic
As the scoriae rivers that roll —
As the lavas that restlessly roll
Their sulphurous currents down Yaanek,
In the ultimate climes of the Pole —
That groan as they roll down Mount Yaanek,
In the realms of the Boreal Pole.

Our talk had been serious and sober,
But our thoughts they were palsied and sere
Our memories were treacherous and sere;
For we knew not the month was October,
And we marked not the night of the year —
(Ah, night of all nights in the year!)
We noted not the dim lake of Auber,
(Though once we had journeyed down here)
We remembered not the dank tarn of Auber,
Nor the ghoul-haunted woodland of Weir.

And now, as the night was senescent,
And star-dials pointed to morn —
As the star-dials hinted of morn —
At the end of our path a liquescent
And nebulous lustre was born,
Out of which a miraculous crescent
Arose with a duplicate horn —
Astarte’s bediamonded crescent,
Distinct with its duplicate horn.

And I said — «She is warmer than Dian;
She rolls through an ether of sighs —
She revels in a region of sighs.
She has seen that the tears are not dry on
These cheeks where the worm never dies,
And has come past the stars of the Lion,
To point us the path to the skies —
To the Lethean peace of the skies —
Come up, in despite of the Lion,
To shine on us with her bright eyes —
Come up, through the lair of the Lion,
With love in her luminous eyes.»

But Psyche, uplifting her finger,
Said — «Sadly this star I mistrust —
Her pallor I strangely mistrust —
Ah, hasten! — ah, let us not linger!
Ah, fly! — let us fly! — for we must.»
In terror she spoke; letting sink her
Wings till they trailed in the dust —
In agony sobbed; letting sink her
Plumes till they trailed in the dust —
Till they sorrowfully trailed in the dust.

I replied — «This is nothing but dreaming.
Let us on, by this tremulous light!
Let us bathe in this crystalline light!
Its Sibyllic splendor is beaming
With Hope and in Beauty to-night —
See! — it flickers up the sky through the night!
Ah, we safely may trust to its gleaming
And be sure it will lead us aright —
We surely may trust to a gleaming
That cannot but guide us aright
Since it flickers up to Heaven through the night.»

Thus I pacified Psyche and kissed her,
And tempted her out of her gloom —
And conquered her scruples and gloom;
And we passed to the end of the vista —
But were stopped by the door of a tomb —
By the door of a legended tomb: —
And I said — «What is written, sweet sister,
On the door of this legended tomb?»
She replied — «Ulalume — Ulalume! —
‘T is the vault of thy lost Ulalume!»

Then my heart it grew ashen and sober
As the leaves that were crisped and sere —
As the leaves that were withering and sere —
And I cried — «It was surely October,
On _this_ very night of last year,
That I journeyed — I journeyed down here! —
That I brought a dread burden down here —
On this night, of all nights in the year,
Ah, what demon hath tempted me here?
Well I know, now, this dim lake of Auber —
This misty mid region of Weir: —
Well I know, now, this dank tarn of Auber —
This ghoul-haunted woodland of Weir.»

Said we, then — the two, then — «Ah, can it
Have been that the woodlandish ghouls —
The pitiful, the merciful ghouls,
To bar up our way and to ban it
From the secret that lies in these wolds —
From the thing that lies hidden in these wolds

Have drawn up the spectre of a planet
From the limbo of lunary souls —
This sinfully scintillant planet
From the Hell of the planetary souls?»

(1847-1849)

ЮЛАЛЮМ

Скорбь и пепел был цвет небосвода,
Листья сухи и в форме секир,
Листья скрючены в форме секир.
Моего незабвенного года,
Был октябрь, и был сумрачен мир.
То был край, где спят Обера воды,
То был дымно-туманный Уир, —
Лес, где озера Обера воды,
Ведьм любимая область — Уир.

Кипарисов аллеей, как странник,
Там я шел с Психеей вдвоем,
Я с душою своей шел вдвоем,
Мрачной думы измученный странник.
Реки мыслей катились огнем,
Словно лава катилась огнем,
Словно серные реки, что Яник
Льет у полюса в сне ледяном,
Что на северном полюсе Яник
Со стоном льет подо льдом.

Разговор наш был — скорбь без исхода,
Каждый помысл, как взмахи секир,
Память срезана взмахом секир:
Мы не помнили месяца, года
(Ах, меж годами страшного года!),
Мы забыли, что в сумраке мир,
Что поблизости Обера воды
(Хоть когда-то входили в Уир!),
Что здесь озера Обера воды,
Лес и область колдуний — Уир!

Дали делались бледны и серы,
И заря была явно близка,
По кадрану созвездий — близка,
Пар прозрачный вставал, полня сферы,
Озаряя тропу и луга;
Вне его полумесяц Ашеры
Странно поднял двойные рога,
Полумесяц алмазной Ашеры
Четко поднял двойные рога.

Я сказал: «Он нежнее Дианы.
Он на скорбных эфирных путях,
Веселится на скорбных путях.
Он увидел в сердцах наших раны,
Наши слезы на бледных щеках;
Он зовет нас в волшебные страны,
Сквозь созвездие Льва в небесах —
К миру Леты влечет в небесах.
Он восходит в блаженные страны
И нас манит, с любовью в очах,
Мимо логова Льва, сквозь туманы,
Манит к свету с любовью в очах».
Но, поднявши палец, Психея
Прошептала: «Он странен вдали!
Я не верю звезде, что вдали!
О спешим! о бежим! о скорее!
О бежим, чтоб бежать мы могли!»
Говорила, дрожа и бледнея,
Уронив свои крылья в пыли,
В агонии рыдала, бледнея
И влача свои крылья в пыли,
Безнадежно влача их в пыли.

Я сказал: «Это только мечтанье!
Дай идти нам в дрожащем огне,
Искупаться в кристальном огне.
Так, в сибиллином этом сияньи,
Красота и надежда на дне!
Посмотри! Свет плывет к вышине!
О, уверуем в это мерцанье
И ему отдадимся вполне!
Да, уверуем в это мерцанье,
И за ним возлетим к вышине,
Через ночь — к золотой вышине!»

И Психею, — шепча, — целовал я,
Успокаивал дрожь ее дум,
Побеждал недоверие дум,
И свой путь с ней вдвоем продолжал я.
Но внезапно, высок и угрюм,
Саркофаг, и высок и угрюм,
С эпитафией дверь — увидал я.
И невольно, смущен и угрюм,
«Что за надпись над дверью?» — сказал я.
Мне в ответ: «Юлалюм! Юлалюм!
То — могила твоей Юлалюм!»

Стало сердце — скорбь без исхода,
Каждый помысл — как взмахи секир,
Память — грозные взмахи секир.
Я вскричал: «Помню прошлого года
Эту ночь, этот месяц, весь мир!
Помню: я же, с тоской без исхода,
Ношу страшную внес в этот мир
(Ночь ночей того страшного года!).
Что за демон привел нас в Уир!
Так! то — мрачного Обера воды,
То — всегда туманный Уир!
Топь и озера Обера воды,
Лес и область колдуний — Уир!»

(1924)

Перевод В. Брюсова

    To. К***

    Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

    TO

    Not long ago, the writer of these lines,
    In the mad pride of intellectuality,
    Maintained the «power of words» — denied that ever
    A thought arose within the human brain
    Beyond the utterance of the human tongue;
    And now, as if in mockery of that boast,
    Two words — two foreign soft dissyllables —
    Italian tones made only to be murmured
    By angels dreaming in the moonlit «dew
    That hangs like chains of pearl on Hermon hill» —
    Have stirred from out the abysses of his heart,
    Unthought-like thoughts that are the souls of thought,
    Richer, far wilder, far diviner visions
    Than even the seraph harper, Israfel,
    Who has «the sweetest voice of all God’s creatures»,
    Could hope to utter. And I! my spells are broken.
    The pen falls powerless from my shivering hand.
    With thy dear name as text, though bidden by thee,
    I cannot write — I cannot speak or think,
    Alas, I cannot feel; for ’tis not feeling,
    This standing motionless upon the golden
    Threshold of the wide-open gate of dreams,
    Gazing, entranced, adown the gorgeous vista,
    And thrilling as I see upon the right,
    Upon the left, and all the way along
    Amid empurpled vapors, far away
    To where the prospect terminates — thee only.

    [1847]

    К * * *

    Недавно тот, кто пишет эти строки,
    Пред разумом безумно преклоняясь,
    Провозглашал идею «силы слов» —
    Он отрицал, раз навсегда, возможность,
    Чтоб в разуме людском возникла мысль
    Вне выраженья языка людского:
    И вот, как бы смеясь над похвальбой,
    Два слова — чужеземных — полногласных,
    Два слова итальянские, из звуков
    Таких, что только ангелам шептать их,
    Когда они загрезят под луной,
    «Среди росы, висящей над холмами
    Гермонскими, как цепь из жемчугов»,
    В его глубоком сердце пробудили
    Как бы еще немысленные мысли,
    Что существуют лишь как души мыслей,
    Богаче, о, богаче, и страннее,
    Безумней тех видений, что могли
    Надеяться возникнуть в изъясненьи
    На арфе серафима Израфеля
    («Что меж созданий Бога так певуч»).
    А я! Мне изменили заклинанья.
    Перо бессильно падает из рук.
    С твоим прекрасным именем, как с мыслью,
    Тобой мне данной, — не могу писать,
    Ни чувствовать — увы — не чувство это.
    Недвижно так стою на золотом
    Пороге, перед замком сновидений,
    Раскрытым широко, — глядя в смущеньи
    На пышность раскрывающейся дали,
    И с трепетом встречая, вправо, влево,
    И вдоль всего далекого пути,
    Среди туманов, пурпуром согретых,
    До самого конца — одну тебя.

    (1901)

    Перевод К. Бальмонта

      To M.L.S. К М.Л.С.

      Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

      TO M. L. S

      Of all who hail thy presence as the morning —
      Of all to whom thine absence is the night —
      The blotting utterly from out high heaven
      The sacred sun — of all who, weeping, bless thee
      Hourly for hope — for life — ah! above all,
      For the resurrection of deep-buried faith
      In Truth — in Virtue — in Humanity —
      Of all who, on Despair’s unhallowed bed
      Lying down to die, have suddenly arisen
      At thy soft-murmured words, «Let there be light!»
      At the soft-murmured words that were fulfilled
      In the seraphic glancing of thine eyes —
      Of all who owe thee most — whose gratitude
      Nearest resembles worship — oh, remember
      The truest — the most fervently devoted,
      And think that these weak lines are written by him —
      By him who, as he pens them, thrills to think
      His spirit is communing with an angel’s.

      (1847)

      К М.Л.С.

      Из всех, кому тебя увидеть — утро,
      Из всех, кому тебя не видеть — ночь,
      Полнейшее исчезновенье солнца,
      Изъятого из высоты Небес, —
      Из всех, кто ежечасно, со слезами,
      Тебя благословляет за надежду,
      За жизнь, за то, что более, чем жизнь,
      За возрожденье веры схороненной,
      Доверья к Правде, веры в Человечность, —
      Из всех, что, умирая, прилегли
      На жесткий одр Отчаянья немого
      И вдруг вскочили, голос твой услышав,
      Призывно-нежный зов: «Да будет свет!», —
      Призывно-нежный голос, воплощенный
      В твоих глазах, о, светлый серафим, —
      Из всех, кто пред тобою так обязан,
      Что молятся они, благодаря, —
      О, вспомяни того, кто всех вернее,
      Кто полон самой пламенной мольбой,
      Подумай сердцем, это он взывает
      И, создавая беглость этих строк,
      Трепещет, сознавая, что душою
      Он с ангелом небесным говорит.

      (1901)

      Перевод К. Бальмонта

        A Valentine. Валентина

        Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

        A VALENTINE

        VALENTINE’S EVE. 1846

        For her these lines are penned, whose luminous eyes,
        Bright and expressive as the stars of Leda,
        Shall find her own sweet name that, nestling, lies
        Upon this page, enwrapped from every reader.
        Search narrowly these words, which hold a treasure
        Divine — a talisman, an amulet
        That must be worn _at heart_. Search well the measure —
        The words — the letters themselves. Do not forget
        The trivialest point, or you may lose your labor.
        And yet there is in this no Gordian knot
        Which one might not undo without a sabre
        If one could merely understand the plot.
        En written upon the page on which are peering
        Such eager eyes, there lies, I say, _perdu_,
        A well-known name oft uttered in the hearing
        Of poets, by poets — as the name is a poet’s too.
        Its letters, although naturally lying —
        Like the knight Pinto (Mendez Ferdinando) —
        Still form a synonym for truth. Cease trying!
        You will not read the riddle though you do the best
        you do.
        E.A.P.

        ВАЛЕНТИНА

        _Ф_антазия — для той, чей взор огнистый — тайна!
        (П_р_и нем нам кажется, что звезды Леды — дым).
        Зд_е_сь встретиться дано, как будто бы случайно,
        В ог_н_е моих стихов, ей с именем своим.
        Кто в_с_мотрится в слова, тот обретет в них чудо:
        Да, тал_и_сман живой! да, дивный амулет!
        Хочу на _с_ердце я его носить! Повсюду
        Ищите же! _С_тихи таят в себе ответ.
        О, горе, поз_а_быть хоть слог один. Награда
        Тогда поте_р_яна. А между тем дана
        Не тайна Гор_д_ия: рубить мечом не надо!

        Нет! С крайней _ж_аждою вникайте в письмена!
        Страница, что т_е_перь твои взор, горящий светом,
        Обходит медлен_н_о, уже таит в стихах
        Три слова сладос_т_ных, знакомых всем поэтам,
        Поэта имя то, велик_о_е в веках!
        И пусть обманчивы в_с_егда все буквы (больно
        Сознаться) ах, пусть л_г_ут, как Мендес Фердинанд, —
        Синоним истины тут зв_у_ки!.. Но довольно.
        Вам не понять ее, — гирлян_д_а из гирлянд.

        (1924)

        Перевод В. Брюсова

          Eulalie. Лелли

          Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

          EULALIE

          I dwelt alone
          In a world of moan,
          And my soul was a stagnant tide
          Till the fair and gentle Eulalie became my blushing
          bride —
          Till the yellow-haired young Eulalie became my
          smiling bride.

          Ah, less, less bright
          The stars of the night
          Than the eyes of the radiant girl,
          And never a flake
          That the vapor can make
          With the moon-tints-of purple and pearl
          Can vie with the modest Eulalie’s most unregarded
          curl —
          Can compare with the bright-eyed Eulalie’s most
          humble and careless curl.

          Now Doubt — now Pain
          Come never again,
          For her sodi gives me sigh for sigh
          And all day long
          Shines bright and strong
          Astarte within the sky,
          While ever to her dear Eulalie upturns her matron
          eye —
          While ever to her young Eulalie upturns her violet eye.

          (1844-1845)

          ЛЕЛЛИ

          Исполнен упрека,
          Я жил одиноко,
          В затоне моих утомительных дней,
          Пока белокурая нежная Лелли не стала стыдливой
          невестой моей,
          Пока златокудрая юная Лелли не стала счастливой
          невестой моей.

          Созвездия ночи
          Темнее, чем очи
          Красавицы-девушки, милой моей.
          И свет бестелесный
          Вкруг тучки небесной
          От ласково-лунных жемчужных лучей
          Не может сравниться с волною небрежной ее
          золотистых воздушных кудрей,
          С волною кудрей светлоглазой и скромной невесты —
          красавицы, Лелли моей.

          Теперь привиденья
          Печали, Сомненья
          Боятся помедлить у наших дверей.
          И в небе высоком
          Блистательным оком
          Астарта горит все светлей и светлей.
          И к ней обращает прекрасная Лелли сиянье своих
          материнских очей,
          Всегда обращает к ней юная Лелли фиалки своих
          безмятежных очей.

          (1901)

          Перевод К. Бальмонта

            Dream-land. Страна снов

            Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

            Страна снов

            DREAM-LAND

            By a route obscure and lonely,
            Haunted by ill angels only,
            Where an Eidolon, named Night,
            On a black throne reigns upright,
            I have reached these lands but newly
            From an ultimate dim Thule —
            From a wild weird clime that lieth, sublime,
            Out of Space — out of Time.

            Bottomless vales and boundless floods,
            And chasms, and caves, and Titan woods,
            With forms that no man can discover
            For the dews that drip all over;
            Mountains toppling evermore
            Into seas without a shore;
            Seas that restlessly aspire,
            Surging, unto skies of fire;
            Lakes that endlessly outspread
            Their lone waters — lone and dead, —
            Their still waters — still and chilly
            With the snows of the lolling lily.

            By the lakes that thus outspread
            Their lone waters, lone and dead, —
            Their sad waters, sad and chilly
            With the snows of the lolling lily, —
            By the mountains — near the river
            Murmuring lowly, murmuring ever, —
            By the grey woods, — by the swamp
            Where the toad and the newt encamp, —
            By the dismal tarns and pools
            Where dwell the Ghouls, —
            By each spot the most unholy —
            In each nook most melancholy, —
            There the traveller meets aghast
            Sheeted Memories of the Past —
            Shrouded forms that start and sigh
            As they pass the wanderer by —
            White-robed forms of friends long given,
            In agony, to the Earth — and Heaven.

            For the heart whose woes are legion
            Tis a peaceful, soothing region —
            For the spirit that walks in shadow
            O! it is an Eldorado!
            But the traveller, travelling through it,
            May not — dare not openly view it;
            Never its mysteries are exposed
            To the weak human eye unclosed;
            So wills its King, who hath forbid
            The uplifting of the fringed lid;
            And thus the sad Soul that here passes
            Beholds it but through darkened glasses.
            By a route obscure and lonely,
            Haunted by ill angels only,
            Where an Eidolon, name NIGHT,
            On a black throne reigns upright,
            I have wandered home but newly
            From this ultimate dim Thule.

            (1844-1849)

            СТРАНА СНОВ

            Дорогой темной, нелюдимой,
            Лишь злыми духами хранимой,
            Где некий черный трон стоит,
            Где некий Идол, Ночь царит,
            До этих мест, в недавний миг,
            Из крайней Фуле я достиг,
            Из той страны, где вечно сны, где чар высоких
            постоянство,
            Вне Времени — и вне Пространства.

            Бездонные долины, безбрежные потоки,
            Провалы и пещеры. Гигантские леса,
            Их сумрачные формы — как смутные намеки,
            Никто не различит их, на всем дрожит роса.
            Возвышенные горы, стремящиеся вечно
            Обрушиться, сквозь воздух, в моря без берегов,
            Течения морские, что жаждут бесконечно
            Взметнуться ввысь, к пожару горящих облаков.
            Озера, беспредельность просторов полноводных,
            Немая бесконечность пустынных мертвых вод,
            Затишье вод пустынных, безмолвных и холодных,
            Со снегом спящих лилий, сомкнутых в хоровод.

            Близ озерных затонов, меж далей полноводных,
            Близ этих одиноких печальных мертвых вод,
            Близ этих вод пустынных, печальных и холодных,
            Со снегом спящих лилий, сомкнутых в хоровод, —
            Близ гор, — близ рек, что вьются, как водные аллеи,
            И ропщут еле слышно, журчат — журчат всегда, —
            Вблизи седого леса, — вблизи болот, где змеи,
            Где только змеи, жабы, да ржавая вода, —
            Вблизи прудков зловещих и темных ям с водою,
            Где притаились Ведьмы, что возлюбили мглу, —
            Вблизи всех мест проклятых, насыщенных бедою,
            О, в самом нечестивом и горестном углу, —
            Там путник, ужаснувшись, встречает пред собою
            Закутанные в саван видения теней,
            Встающие внезапно воздушною толпою,
            Воспоминанья бывших невозвратимых Дней.
            Все в белое одеты, они проходят мимо,
            И вздрогнут, и, вздохнувши, спешат к седым лесам,
            Виденья отошедших, что стали тенью дыма,
            И преданы, с рыданьем, Земле — и Небесам.

            Для сердца, чьи страданья — столикая громада,
            Для духа, что печалью и мглою окружен,
            Здесь тихая обитель, — услада, — Эльдорадо, —
            Лишь здесь изнеможенный с собою примирен.
            Но путник, проходящий по этим дивным странам,
            Не может — и не смеет открыто видеть их,
            Их таинства навеки окутаны туманом,
            Они полу сокрыты от слабых глаз людских.
            Так хочет их Властитель, навеки возбранивший
            Приоткрывать ресницы и поднимать чело,
            И каждый дух печальный, в пределы их вступивший,
            Их может только видеть сквозь дымное стекло.

            Дорогой темной, нелюдимой,
            Лишь злыми духами хранимой,
            Где некий черный трон стоит,
            Где некий Идол, Ночь царит,
            Из крайних мест, в недавний миг,
            Я дома своего достиг.

            (1901)

            Перевод К. Бальмонта

              Lenore. Линор

              Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

              Линор

              LENORE

              Ah, broken is the golden bowl! — the spirit flown
              forever!
              Let the bell toll! — a saintly soul floats on the Stygian
              river: —
              And, Guy De Vere, hast _thou_ no tear? — weep now
              or never more!
              See! on yon drear and rigid bier low lies thy love,
              Lenore!
              Come, let the burial rite be read — the funeral song
              be sung! —
              An anthem for the queenliest dead that ever died
              so young —
              A dirge for her the doubly dead in that she died
              so young.

              «Wretches! ye loved her for her wealth and ye hated
              her for her pride;
              And, when she fell in feeble health, ye blessed her —
              that she died: —
              How _shall_ the ritual then be read — the requiem
              how be sung
              By you — by yours, the evil eye — by yours
              the slanderous tongue
              That did to death the innocence that died and died
              so young?»

              _Peccauimus_: — yet rave not thus! but let a Sabbath song
              Go up to God so solemnly the dead may feel no wrong!
              The sweet Lenore hath gone before, with Hope
              that flew beside,
              Leaving thee wild for the dear child that should have
              been thy bride —
              For her, the fair and debonair, that now so lowly lies,
              The life upon her yellow hair, but not within her
              eyes —
              The life still there upon her hair, the death upon
              her eyes.

              «Avaunt! — avaunt! to friends from fiends the
              indignant ghost is riven —
              From Hell unto a high estate within the utmost
              Heaven —
              From moan and groan to a golden throne beside
              the King of Heaven: —
              Let no bell toll, then, lest her soul, amid its hallowed
              mirth
              Should catch the note as it doth float up from
              the damned Earth!
              And I — tonight my heart is light: — no dirge will
              I upraise,
              But waft the angel on her flight with a Paean
              of old days!»

              (1844-1849)

              ЛИНОР

              О, сломан кубок золотой! душа ушла навек!
              Скорби о той, чей дух святой — среди Стигийских
              рек.
              Гюи де Вир! Где весь твой мир? Склони свой темный
              взор:
              Там гроб стоит, в гробу лежит твоя любовь, Линор!
              Пусть горький голос панихид для всех звучит бедой,
              Пусть слышим мы, как нам псалмы поют в тоске
              святой,
              О той, что дважды умерла, скончавшись молодой.

              «Лжецы! Вы были перед ней — двуликий хор теней.
              И над больной ваш дух ночной шепнул:
              Умри скорей!
              Так как же может гимн скорбеть и стройно петь о той,
              Кто вашим глазом был убит и вашей клеветой,
              О той, что дважды умерла, невинно-молодой?»
              _Peccavimus_: но не тревожь напева похорон,
              Чтоб дух отшедший той мольбой с землей был
              примирен.
              Она невестою была, и Радость в ней жила,
              Надев несвадебный убор, твоя Линор ушла.
              И ты безумствуешь в тоске, твой дух скорбит о ней,
              И свет волос ее горит, как бы огонь лучей,
              Сияет жизнь ее волос, но не ее очей.

              «Подите прочь! В моей душе ни тьмы, ни скорби нет.
              Не панихиду я пою, а песню лучших лет!
              Пусть не звучит протяжный звон угрюмых
              похорон,
              Чтоб не был светлый дух ее тем сумраком смущен.
              От вражьих полчищ гордый дух, уйдя к друзьям,
              исчез,
              Из бездны темных Адских зол в высокий мир
              Чудес,
              Где золотой горит престол Властителя Небес».

              (1901)

              Перевод К. Бальмонта

                The conqueror worm. Червь-победитель

                Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

                THE CONQUEROR WORM

                Lo! ’tis a gala night
                Within the lonesome latter years!
                An angel throng, bewinged, bedight
                In veils, and drowned in tears,
                Sit in a theatre, to see
                A play of hopes and fears,
                While the orchestra breathes fitfully
                The music of the spheres.

                Mimes, in the form of God on high,
                Mutter and mumble low,
                And hither and thither fly —
                Mere puppets they, who come and go
                At bidding of vast formless things
                That shift the scenery to and fro,
                Flapping from out their Condor wings
                Invisible Wo!

                That motley drama — oh, be sure
                It shall not be forgot!
                With its Phantom chased for evermore,
                By a crowd that seize it not,
                Through a circle that ever returneth in
                To the self-same spot,
                And much of Madness, and more of Sin,
                And Horror the soul of the plot.

                But see, amid the mimic rout
                A crawling shape intrude!
                A blood-red thing that writhes from out
                The scenic solitude!
                It writhes! — it writhes! — with mortal pangs
                The mimes become its food,
                And seraphs sob at vermin fangs
                In human gore imbued.

                Out — out are the lights — out all!
                And, over each quivering form,
                The curtain, a funeral pall,
                Comes down with the rush of a storm,
                While the angels, all pallid and wan,
                Uprising, unveiling, affirm
                That the play is the tragedy, «Man,»
                And its hero the Conqueror Worm.

                (1842-1849)

                ЧЕРВЬ-ПОБЕДИТЕЛЬ

                Во тьме безутешной — блистающий праздник,
                Огнями волшебный театр озарен;
                Сидят серафимы, в покровах, и плачут,
                И каждый печалью глубокой смущен.
                Трепещут крылами и смотрят на сцену,
                Надежда и ужас проходят, как сон;
                И звуки оркестра в тревоге вздыхают,
                Заоблачной музыки слышится стон.

                Имея подобие Господа Бога,
                Снуют скоморохи туда и сюда;
                Ничтожные куклы, приходят, уходят,
                О чем-то бормочут, ворчат иногда.
                Над ними нависли огромные тени,
                Со сцены они не уйдут никуда,
                И крыльями Кондора веют бесшумно,
                С тех крыльев незримо слетает — Беда!

                Мишурные лица! — Но знаешь, ты знаешь,
                Причудливой пьесе забвения нет.
                Безумцы за Призраком гонятся жадно,
                Но Призрак скользит, как блуждающий свет.
                Бежит он по кругу, чтоб снова вернуться
                В исходную точку, в святилище бед;
                И много Безумия в драме ужасной,
                И Грех в ней завязка, и Счастья в ней нет.

                Но что это там? Между гаеров пестрых
                Какая-то красная форма ползет,
                Оттуда, где сцена окутана мраком!
                То червь, — скоморохам он гибель несет.
                Он корчится! — корчится! — гнусною пастью
                Испуганных гаеров алчно грызет,
                И ангелы стонут, и червь искаженный
                Багряную кровь ненасытно сосет.

                Потухли огни, догорело сиянье!
                Над каждой фигурой, дрожащей, немой,
                Как саван зловещий, крутится завеса,
                И падает вниз, как порыв грозовой —
                И ангелы, с мест поднимаясь, бледнеют,
                Они утверждают, объятые тьмой,
                Что эта трагедия Жизнью зовется,
                Что Червь-Победитель — той драмы герой!

                (1901)

                Перевод К. Бальмонта

                  Sonnet — silence. Молчание

                  Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

                  SONNET — SILENCE

                  There are some qualities — some incorporate things,
                  That have a double life, which thus is made
                  A type of that twin entity which springs
                  From matter and light, evinced in solid and shade.
                  There is a two-fold _Silence_ — sea and shore —
                  Body and Soul. One dwells in lonely places,
                  Newly with grass o’ergrown; some solemn graces,
                  Some human memories and tearful lore,
                  Render him berrorless: his name’s «No more.»
                  He is the corporate Silence: dread him not!
                  No power hath he of evil in himself;
                  But should some urgent fate (untimely lot!)
                  Bring thee to meet his shadow (nameless elf,
                  That haunteth the lone regions where hath trod
                  No foot of man), commend thyself to God!

                  (1839-1845)

                  27. МОЛЧАНИЕ

                  Есть свойства — существа без воплощенья,
                  С двойною жизнью: видимый их лик —
                  В той сущности двоякой, чей родник —
                  Свет в веществе, предмет и отраженье.
                  Двойное есть _Молчанье_ в наших днях,
                  Душа и тело — берега и море.
                  Одно живет в заброшенных местах,
                  Вчера травой поросших; в ясном взоре,
                  Глубоком, как прозрачная вода,
                  Оно хранит печаль воспоминанья,
                  Среди рыданий найденное знанье;
                  Его названье: «Больше Никогда».
                  Не бойся воплощенного Молчанья,
                  Ни для кого не скрыто в нем вреда.
                  Но если ты с его столкнешься тенью
                  (Эльф безымянный, что живет всегда
                  Там, где людского не было следа),
                  Тогда молись, ты обречен мученью!

                  (1895)

                  Перевод К. Бальмонта

                    The haunted palace. Заколдованный замок

                    Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

                    THE HAUNTED PALACE

                    In the greenest of our valleys
                    By good angels tenanted,
                    Once a fair and stately palace —
                    Radiant palace — reared its head.
                    In the monarch Thought’s dominion —
                    It stood there!
                    Never seraph spread a pinion
                    Over fabric half so fair!

                    Banners yellow, glorious, golden,
                    On its roof did float and flow —
                    (This — all this — was in the olden
                    Time long ago)
                    And every gentle air that dallied,
                    In that sweet day,
                    Along the ramparts plumed and pallid,
                    A winged odor went away.

                    Wanderers in that happy valley,
                    Through two luminous windows, saw
                    Spirits moving musically,
                    To a lute’s well-tuned law,
                    Round about a throne where, sitting,
                    Porphyrogene,
                    In state his glory well befitting
                    The ruler of the realm was seen.

                    And all with pearl and ruby glowing
                    Was the fair palace door,
                    Through which came flowing, flowing, flowing,
                    And sparkling evermore,
                    A troop of Echoes whose sweet duty
                    Was but to sing,
                    In voices of suprassing beauty,
                    The wit and wisdom of their king.

                    But evil things, in robes of sorrow,
                    Assailed the monarch’s high estate.
                    (Ah, let us mourn! — for never morrow
                    Shall dawn upon him, desolate!)
                    And round about his home the glory
                    That blushed and bloomed,
                    Is but a dim-remembered story
                    Of the old-time entombed.

                    And travellers, now, within that valley,
                    Through the encrimsoned windows see
                    Vast forms that move fantastically
                    To a discordant melody,
                    While, like a ghastly rapid river,
                    Through the pale door
                    A hideous throng rush out forever
                    And laugh — but smile no more.

                    (1838-1848)

                    ЗАКОЛДОВАННЫЙ ЗАМОК

                    В самой зеленой из наших долин,
                    Где обиталище духов добра,
                    Некогда замок стоял властелин,
                    Кажется, высился только вчера.
                    Там он вздымался, где Ум молодой
                    Был самодержцем своим.
                    Нет, никогда над такой красотой
                    Не раскрывал своих крыл Серафим!

                    Бились знамена, горя, как огни,
                    Как золотое сверкая руно.
                    (Все это было — в минувшие дни,
                    Все это было давно.)
                    Полный воздушных своих перемен,
                    В нежном сиянии дня,
                    Ветер душистый вдоль призрачных стен
                    Вился, крылатый, чуть слышно звеня.

                    Путники, странствуя в области той,
                    Видели в два огневые окна
                    Духов, идущих певучей четой,
                    Духов, которым звучала струна,
                    Вкруг того трона, где высился он,
                    Багрянородный герой,
                    Славой, достойной его, окружен,
                    Царь над волшебною этой страной,

                    Вся в жемчугах и рубинах была
                    Пышная дверь золотого дворца,
                    В дверь все плыла и плыла и плыла,
                    Искрясь, горя без конца,
                    Армия Откликов, долг чей святой
                    Был только — славить его,
                    Петь, с поражающей слух красотой,
                    Мудрость и силу царя своего.

                    Но злые созданья, в одеждах печали,
                    Напали на дивную область царя.
                    (О, плачьте, о, плачьте! Над тем, кто в опале,
                    Ни завтра, ни после не вспыхнет заря!)
                    И вкруг его дома та слава, что прежде
                    Жила и цвела в обаяньи лучей,
                    Живет лишь как стон панихиды надежде,
                    Как память едва вспоминаемых дней.

                    И путники видят, в том крае туманном,
                    Сквозь окна, залитые красною мглой,
                    Огромные формы, в движении странном,
                    Диктуемом дико звучащей струной.
                    Меж тем как, противные, быстрой рекою,
                    Сквозь бледную дверь, за которой Беда,
                    Выносятся тени и шумной толпою,
                    Забывши улыбку, хохочут всегда.

                    (1901)

                    Перевод К. Бальмонта