Архив рубрики ‘Стихи’

Evening star (1827)

Понедельник, 19th Июль 2010 |
Evening Star (1827)

‘Twas noontide of summer,
And mid-time of night;
And stars, in their orbits,
Shone pale, thro’ the light
Of the brighter, cold moon,
‘Mid planets her slaves,
Herself in the Heavens,
Her beam on the waves.
I gazed awhile
On her cold smile;
Too cold—too cold for me—
There pass’d, as a shroud,
A fleecy cloud,
And I turned away to thee,
Proud Evening Star,
In thy glory afar,
And dearer thy beam shall be;
For joy to my heart
Is the proud part
Thou bearest in Heaven at night,
And more I admire
Thy distant fire,
Than that colder, lowly light.


Был полдень в июне
И полночь в ночи;
С орбит своих звезды
Бледно лили лучи
Сквозь холодные светы
Царицы Луны.
Она была — в небе,
Блеск на гребнях волны.

Дышал я бесплодно
Улыбкой холодной, —
Холодной слишком — для меня!
Ее диск туманный,
Как саван обманный,
Проплыл, — и обернулся я
К Звезде Вечерней…
О, как размерней
Ласкает красота твоя!
Мечте так милы,
Полные силы,
Сверканья твои с вышины.
Пью, умиленный,
Твой огонь удаленный,
А не бледные блики Луны.

Перевод В. Брюсова



На лета средине,
В средине ночи,
С орбит тускло звезды
Роняли лучи.
Пронзая сиянье
холодной Луны-
Небесной Царицы
Сребристой волны.
Ее я улыбку
Дыханьем ловил,
Холодную слишком
Для смертного сил.
Она промелькнула на миг величаво,
Сквозь мглистого облака призрачный саван.
И я отвернулся навстречу мечте —
Гордой, Вечерней,
огнем безмерной,
Ласковой светлой звезде.
Для сердца так мило
Гордое силой
Сиянье в ночной вышине.
Сильней восхищенье —
Тем дальше свеченье…
Холодных и тусклых огней…

Перевод  И. Жданова



В час верховенства летней ночи
сиянью звёзд орбит далёких
не просочиться через лунный свет.
Луны холодной яркий веер
в степи небесной блеск развеет
и отодвинет цепь рабынь-планет.

Свой взор на лик луны холодной
направил я, но ненадолго:
не мог терпеть ухмылки мёрзлой,
но был спасён я облаков кудрями,
луну поймавших в саван тёмный,
а взгляд убрав, нашёл тебя глазами.

Ты, Гордая Вечерняя Звезда,
в своей стихии от меня далёко,
твой свет храню я в сердце у себя,
навряд ли что-то мне дороже.

Твоей игрой ночною в небе
я восхищаюсь в большей мере,
чем огоньком луны высокой
в сияньи тусклом одинокой.

Перевод  Р.А. Кукреша


    A paean. Пэан

    Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |


    How shall the burial rite be read?
    The solemn song be sung?
    The requiem for the loveliest dead,
    That ever died so young?

    Her friends are gazing on her,
    And on her gaudy bier,
    And weep! — oh! to dishonor
    Her beauty with a tear!

    They loved her for her wealth —
    And they hated her for her pride —
    But she grew in feeble health,
    And they love _her_ — that she died.

    They tell me (while they speak
    Of her «costly broider’d pall»)
    That my voice is growing weak —
    That I should not sing at all —

    Or that my tone should be
    Tun’d to such solemn song
    So mournfully — so mournfully,
    That the dead may feel no wrong.

    But she is gone above,
    With young Hope at her side,
    And I am drunk with love
    Of the dead, who is my bride.

    Of the dead — dead — who lies
    All motionless,
    With the death upon her eyes,
    And the life upon each tress.

    Thus on the coffin loud and long
    I strike — the murmur sent
    Through the grey chambers to my song
    Shall be the accompaniment.

    In June she died — in June
    Of life — beloved, and fair;
    But she did not die too soon,
    Nor with too calm an air.

    From more than fiends on earth,
    Helen, thy soul is riven,
    To join the all-hallowed mirth
    Of more than thrones in heaven —

    Therefore, to thee this night
    I will no requiem raise,
    But waft thee on thy flight,
    With a Paean of old days.



    Как реквием читать — о смех! —
    Как петь нам гимн святой!
    Той, что была прекрасней всех
    И самой молодой!

    Друзья глядят, как на мечту,
    В гробу на лик святой,
    И шепчут: «О! Как красоту
    Бесчестить нам слезой?»

    Они любили прелесть в ней,
    Но гордость кляли вслух.
    Настала смерть. Они сильней
    Любить посмели вдруг.

    Мне говорят (а между тем
    Болтает вся семья),
    Что голос мой ослаб совсем,
    Что петь не должен я

    И что мой голос, полн былым,
    Быть должен, в лад скорбей,
    Столь горестным — столь горестным,
    Что тяжко станет ей.

    Она пошла за небосклон,
    Надежду увела;
    Я все ж любовью опьянен
    К той, кто моей была!

    К той, кто лежит — прах лучших грез,
    Еще прекрасный прах!
    Жизнь в золоте ее волос,
    Но смерть, но смерть в очах.

    Я в гроб стучусь — упорно бью,
    И стуки те звучат
    Везде, везде! — и песнь мою
    Сопровождают в лад.

    В Июне дней ты умерла,
    Прекрасной слишком? — Нет!
    Не слишком рано ты ушла,
    И гимн мой буйно спет.

    Не только от земли отторг
    Тебя тот край чудес:
    Ты видишь больше, чем восторг
    Пред тронами небес!

    Петь реквием я не хочу
    В такую ночь, — о нет!
    Но твой полет я облегчу
    Пэаном древних лет!


    Перевод В. Брюсова

      The valley Nis. Долина Ниса

      Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |


      Far away — far away —
      Far away — as far at least
      Lies that valley as the day
      Down within the golden east —
      All things lovely — are not they
      Far away — far away?

      It is called the valley Nis.
      And a Syriac tale there is
      Thereabout which Time hath said
      Shall not be interpreted.
      Something about Satan’s dart —
      Something about angel wings —
      Much about a broken heart —
      All about unhappy things:
      But «the valley Nis» at best
      Means «the valley of unrest.»

      _Once_ it smiled a silent dell
      Where the people did not dwell,
      Having gone unto the wars —
      And the sly mysterious stars,
      With a visage full of meaning,
      O’er the unguarded flowers were leaning:
      Or the sun ray dripp’d all red
      Thro’ the tulips overhead,
      Then grew paler as it fell
      On the quiet Asphodel.

      Now the _unhappy_ shall confess
      Nothing there is motionless:
      Helen, like thy human eye
      There th’ uneasy violets lie —
      There the reedy grass doth wave
      Over the old forgotten grave —
      One by one from the tree top
      There the eternal dews do drop —
      There the vague and dreamy trees
      Do roll like seas in northern breeze
      Around the stormy Hebrides —
      There the gorgeous clouds do fly,
      Rustling everlastingly,
      Through the terror-stricken sky,
      Rolling like a waterfall
      O’er th’ horizon’s fiery wall —
      There the moon doth shine by night
      With a most unsteady light —
      There the sun doth reel by day
      «Over the hills and far away.»



      Так далеко, так далеко,
      Что конца не видит око,
      Дол простерт живым ковром
      На Востоке золотом.
      То, что там ласкает око,
      Все далеко, ах, далеко!

      Этот дол — долина Ниса.
      Миф о доле сохранился
      Меж сирийцев (темен он:
      Смысл веками охранен);
      Миф — о дроте Сатаны,
      Миф — о крыльях Серафимов,
      О сердцах, тоской дробимых,
      О скорбях, что суждены,
      Ибо кратко — «Нис», а длинно —
      «Беспокойная долина».

      Прежде мирный дол здесь был,
      Где никто, никто не жил.
      Люди на войну ушли;
      Звезды с хитрыми очами,
      Лики с мудрыми лучами,
      Тайну трав здесь берегли;
      Ими солнца луч, багрян,
      Дмился, приласкав тюльпан,
      Но потом лучи белели
      В колыбели асфоделей.

      Кто несчастен, знает ныне:
      Нет покоя в той долине!
      Елена! Как твои глаза,
      Фиалки смотрят в небеса;
      И над могилой тучных трав
      Роняют стебли сок отрав;
      За каплей капля, вдоль ствола
      Сползает едкая смола;
      Деревья мрачны и усталы,
      Дрожат, как волны, встретя шквалы,
      Как волны у седых Гебрид;
      И облаков покров скользит
      По небу, объятому страхом;
      И ветры вопль ведут над прахом,
      И рушат тучи, как каскады,
      Над изгородью дымов ада;
      Пугает ночью серп луны
      Неверным светом с вышины,
      И солнце днем дрожит в тоске
      По всем холмам и вдалеке.


      Перевод В. Брюсова

        Imitation. Имитация

        Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |


        A dark unfathom’d tide
        Of interminable pride —
        A mystery, and a dream,
        Should my early life seem;
        I say that dream was fraught
        With a wild, and waking thought
        Of beings that have been,
        Which my spirit hath not seen.
        Had I let them pass me by,
        With a dreaming eye!
        Let none of earth inherit
        That vision of my spirit;
        Those thoughts I would controul,
        As a spell upon his soul:
        For that bright hope at last
        And that light time have past,
        And my worldly rest hath gone
        With a sigh as it pass’d on:
        I care not tho’ it perish
        With a thought I then did cherish.



        Сумрак неизмеримый
        Гордости неукротимой,
        Тайна, да сон, да бред:
        Это — жизнь моих ранних лет.
        Этот сон всегда был тревожим
        Чем-то диким, на мысль похожим
        Существ, что были в былом.
        Но разум, окованный сном,
        Не знал, предо мной прошли ли,
        Тени неведомой были.
        Да не примет никто в дар наследий
        Видений, встававших в бреде,
        Что я тщетно старался стряхнуть,
        Что, как чара, давили грудь!
        Оправдались надежды едва ли;
        Все же те времена миновали,
        Но навек я утратил покой
        На земле, чтоб дышать тоской.
        Что ж, пусть канет он дымом летучим.
        Лишь бы с бредом, чем я был мучим!


        Перевод В. Брюсова

          Annabel Lee. Аннабель-Ли

          Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |


          ANNABEL LEE

          It was many and many a year ago,
          In a kingdom by the sea,
          That a maiden there lived whom you may know
          By the name of Annabel Lee; —
          And this maiden she lived with no other thought
          Than to love and be loved by me.

          _She_ was a child and _I_ was a child,
          In this kingdom by the sea,
          But we loved with a love that was more than love —
          I and my Annabel Lee —
          With a love that the winged seraphs of Heaven
          Coveted her and me.

          And this was the reason that, long ago,
          In this kingdom by the sea,
          A wind blew out of a cloud by night
          Chilling my Annabel Lee;
          So that her highborn kinsmen came
          And bore her away from me,
          To shut her up, in a sepulchre
          In this kingdom by the sea.

          The angels, not half so happy in Heaven,
          Went envying her and me: —
          Yes! that was the reason (as all men know,
          In this kingdom by the sea)
          That the wind came out of the cloud, chilling
          And killing my Annabel Lee.

          But our love it was stronger by far than the love
          Of those who were older than we —
          Of many far wiser than we —
          And neither the angels in Heaven above
          Nor the demons down under the sea
          Can ever dissever my soul from the soul
          Of the beautiful Annabel Lee: —

          For the moon never beams without bringing me dreams
          Of the beautiful Annabel Lee;
          And the stars never rise but I see the bright eyes
          Of the beautiful Annabel Lee;
          And so, all the night-tide, I lie down by the side
          Of my darling, my darling, my life and my bride
          In her sepulchre there by the sea —
          In her tomb by the side of the sea.




          Это было давно, это было давно,
          В королевстве приморской земли:
          Там жила и цвела та, что звалась всегда,
          Называлася Аннабель-Ли,
          Я любил, был любим, мы любили вдвоем,
          Только этим мы жить и могли.

          И, любовью дыша, были оба детьми
          В королевстве приморской земли.
          Но любили мы больше, чем любят в любви, —
          Я и нежная Аннабель-Ли,
          И, взирая на нас, серафимы небес
          Той любви нам простить не могли.

          Оттого и случилось когда-то давно,
          В королевстве приморской земли, —
          С неба ветер повеял холодный из туч,
          Он повеял на Аннабель-Ли;
          И родные толпой многознатной сошлись
          И ее от меня унесли,
          Чтоб навеки ее положить в саркофаг,
          В королевстве приморской земли.

          Половины такого блаженства узнать
          Серафимы в раю не могли, —
          Оттого и случилось (как ведомо всем
          В королевстве приморской земли), —
          Ветер ночью повеял холодный из туч
          И убил мою Аннабель-Ли.

          Но, любя, мы любили сильней и полней
          Тех, что старости бремя несли, —
          Тех, что мудростью нас превзошли, —
          И ни ангелы неба, ни демоны тьмы,
          Разлучить никогда не могли,
          Не могли разлучить мою душу с душой
          Обольстительной Аннабель-Ли.

          И всегда луч луны навевает мне сны
          О пленительной Аннабель-Ли:
          И зажжется ль звезда, вижу очи всегда
          Обольстительной Аннабель-Ли;
          И в мерцаньи ночей я все с ней, я все с ней,
          С незабвенной — с невестой — с любовью моей —
          Рядом с ней распростерт я вдали,
          В саркофаге приморской земли.


          Перевод К. Бальмонта

            To my mother. К моей матери

            Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

            TO MY MOTHER

            Because I feel that, in the Heavens above,
            The angels, whispering to one another,
            Can find, among their burning terms of love,
            None so devotional as that of «Mother»,
            Therefore by that dear name I long have called you —
            You who are more than mother unto me,
            And fill my heart of hearts, where Death installed you
            In setting my Virginia’s spirit free.
            My mother — my own mother, who died early,
            Was but the mother of myself; but you
            Are mother to the one I loved so dearly,
            And thus are dearer than the mother I knew
            By that infinity with which my wife
            Was dearer to my soul than its soul-life.


            К МОЕЙ МАТЕРИ

            Когда в Раю, где дышит благодать,
            Нездешнею любовию томимы,
            Друг другу нежно шепчут серафимы,
            У них нет слов нежней, чем слово Мать.

            И потому-то пылко возлюбила
            Моя душа тебя так звать всегда,
            Ты больше мне, чем мать, с тех пор, когда
            Виргиния навеки опочила.

            Моя родная мать мне жизнь дала,
            Но рано, слишком рано умерла.
            И я тебя как мать люблю, — но Боже!

            Насколько ты мне более родна,
            Настолько, как была моя жена
            Моей душе — моей души дороже!


            Перевод К. Бальмонта

              Eldorado. Эльдорадо

              Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |



              Gaily bedight,
              A gallant knight,
              In sunshine and in shadow,
              Had journeyed long,
              Singing a song,
              In search of Eldorado.

              But he grew old —
              This knight so bold —
              And o’er his heart a shadow
              Fell, as he found
              No spot of ground
              That looked like Eldorado.

              And, as his strength
              Failed him at length
              He met a pilgrim shadow —
              «Shadow», said he,
              «Where can it be —
              This land of Eldorado?»

              «Over the Mountains
              Of the Moon,
              Down the Valley of the Shadow,
              Ride, boldly ride»,
              The shade replied, —
              «If you seek for Eldorado!»


              41. ЭЛЬДОРАДО

              Между гор и долин
              Едет рыцарь один,
              Никого ему в мире не надо.
              Он все едет вперед,
              Он все песню поет,
              Он замыслил найти Эльдорадо.

              Но в скитаньях — один
              Дожил он до седин,
              И погасла былая отрада.
              Ездил рыцарь везде,
              Но не встретил нигде,
              Не нашел он нигде Эльдорадо.

              И когда он устал,
              Пред скитальцем предстал
              Странный призрак — и шепчет: «Что надо?»
              Тотчас рыцарь ему:
              «Расскажи, не пойму,
              Укажи, где страна Эльдорадо?»

              И ответила Тень:
              «Где рождается день,
              Лунных Гор где чуть зрима громада.
              Через ад, через рай,
              Все вперед поезжай,
              Если хочешь найти Эльдорадо!»


              Перевод К. Бальмонта

                For Annie. К Анни

                Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

                FOR ANNIE

                Thank Heaven! the crisis —
                The danger is past,
                And the lingering illness
                Is over at last —
                And the fever called «Living»
                Is conquered at last.

                Sadly, I know
                I am shorn of my strength,
                And no muscle I move
                As I lie at full length —
                But no matter! — I feel
                I am better at length.

                And I rest so composedly,
                Now, in my bed,
                That any beholder
                Might fancy me dead —
                Might start at beholding me,
                Thinking me dead.

                The moaning and groaning,
                The sighing and sobbing,
                Are quieted now,
                With that horrible throbbing
                At heart: — ah, that horrible,
                Horrible throbbing!

                The sickness — the nausea —
                The pitiless pain —
                Have ceased, with the fever
                That maddened my brain —
                With the fever called «Living»
                That burned in my brain.

                And oh! of all tortures
                _That_ torture the worst
                Has abated — the terrible
                Torture of thirst
                For the napthaline river
                Of Passion accurst: —
                I have drank of a water
                That quenches all thirst: —

                Of a water that flows,
                With a lullaby sound,
                From a spring but a very few
                Feet under ground —
                From a cavern not very far
                Down under ground.

                And ah! let it never
                Be foolishly said
                That my room it is gloomy
                And narrow my bed;
                For man never slept
                In a different bed —
                And, to _sleep_, you must slumber
                In just such a bed.

                My tantalized spirit
                Here blandly reposes,
                Forgetting, or never
                Regretting its roses —
                Its old agitations
                Of myrtles and roses:

                For now, while so quietly
                Lying, it fancies
                A holier odor
                About it, of pansies —
                A rosemary odor,
                Commingled with pansies —
                With rue and the beautiful
                Puritan pansies.

                And so it lies happily,
                Bathing in many
                A dream of the truth
                And the beauty of Annie —
                Drowned in a bath
                Of the tresses of Annie.

                She tenderly kissed me,
                She fondly caressed,
                And then I fell gently
                To sleep on her breast —
                Deeply to sleep
                From the heaven of her breast.

                When the light was extinguished,
                She covered me warm,
                And she prayed to the angels
                To keep me from harm —
                To the queen of the angels
                To shield me from harm.

                And I lie so composedly,
                Now, in my bed,
                (Knowing her love)
                That you fancy me dead —
                And I rest so contentedly,
                Now in my bed,
                (With her love at my breast)
                That you fancy me dead —
                That you shudder to look at me,
                Thinking me dead: —

                But my heart it is brighter
                Than all of the many
                Stars in the sky,
                For it sparkles with Annie —
                It glows with the light
                Of the love of my Annie —
                With the thought of the light
                Of the eyes of my Annie.


                К АННИ

                Хваление небу!
                Опасность прошла,
                Томленье исчезло,
                И мгла лишь была,
                Горячка, что «Жизнью»
                Зовется — прошла.

                Прискорбно, я знаю,
                Лишился я сил,
                Не сдвинусь, не стронусь,
                Лежу, все забыл —
                Но что в том! — теперь я
                Довольней, чем был.

                В постели, спокойный
                Лежу наконец,
                Кто глянет, тот дрогнет,
                Помыслит — мертвец,
                Узрев меня, вздрогнет,
                Подумав — мертвец.

                Рыданья, стенанья,
                И вздохи, и пени,
                Спокойны теперь,
                И это терзанье,
                Там в сердце: — терзанье,
                С биением в дверь.

                Дурнотные пытки
                Безжалостных чар
                Исчезли с горячкой,
                Развеян угар,
                С горячкою «Жизнью»,
                Что жжет, как пожар.

                Из пыток, чье жало
                Острей, чем змеи,
                Всех пыток страшнее,
                Что есть в бытии, —
                О, жажда, о, жажда
                Проклятых страстей,
                То горные смолы,
                Кипучий ручей.

                Но _это_ утихло,
                Испил я от вод,
                Что гасят всю жажду: —
                Та влага поет,
                Течет колыбелью
                Она под землей,
                Из темной пещеры,
                Струей ключевой,
                Не очень далеко,
                Вот тут под землей.

                И о! да не скажут,
                В ошибке слепой —
                Я в узкой постели,
                В темнице глухой: —
                Человек и не спал ведь
                В постели другой —
                И коль _спать_, так уж нужно
                Быть в постели такой.

                Измученный дух мой
                Здесь в тихости грез,
                Забыл, или больше
                Не жалеет он роз,
                Этих старых волнений
                Мирт и пахнущих роз: —

                Потому что, спокойный
                Лелея привет,
                Запах лучший вдыхает он —
                Троицын цвет,
                Розмарин с ним сливает
                Аромат свой и свет —
                И рута — и красивый он,
                Троицын цвет.

                И лежит он счастливый,
                Видя светлые сны,
                О правдивости Анни,
                О красивой те сны,
                Нежно, локоны Анни
                В эти сны вплетены.

                Сладко так целовала —
                «Задремли — не гляди» —
                И уснул я тихонько
                У нее на груди,
                Зачарованный лаской
                На небесной груди.

                С угасанием света
                Так укрыла тепло,
                И молила небесных,
                Да развеют все зло,
                Да царица небесных
                Прочь отвеет все зло.

                И лежу я в постели,
                И утих наконец
                (Ибо знаю, что любит),
                В ваших мыслях — мертвец.
                А лежу я довольный,
                Тишина — мой венец,
                (На груди моей — ласка),
                Вы же мните — мертвец,
                Вы глядите, дрожите,
                Мысля — вот, он мертвец.

                Но ярчей мое сердце
                Всех небесных лучей,
                В сердце искрится Анни,
                Звезды нежных очей,
                Сердце рдеет от света
                Нежной Анни моей,
                Все любовью одето
                Светлой Анни моей!


                Перевод К. Бальмонта

                  The bells. Колокольчики и колокола

                  Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

                  THE BELLS


                  Hear the sledges with the bells —
                  Silver bells!
                  _What_ a world of merriment their melody foretells!
                  How they tinkle, tinkle, tinkle,
                  In the icy air of night!
                  While the stars that oversprinkle
                  All the Heavens, seem to twinkle
                  With a crystalline delight;
                  Keeping time, time, time,
                  In a sort of Runic rhyme,
                  To the tintinabulation that so musically wells
                  From the bells, bells, bells, bells,
                  Bells, bells, bells —
                  From the jingling and the tinkling of the bells.


                  Hear the mellow wedding bells —
                  Golden bells!
                  _What_ a world of happiness their harmony foretells!
                  Through the balmy air of night
                  How they ring out their delight! —
                  From the molten-golden notes
                  And all in tune,
                  What a liquid ditty floats
                  To the turtle-dove that listens while she gloats
                  On the moon!
                  Oh, from out the sounding cells
                  _What_ a gush of euphony voluminously wells!
                  How it swells!
                  How it dwells
                  On the Future! — how it tells
                  Of the rapture that impels
                  To the swinging and the ringing
                  Of the bells, bells, bells! —
                  Of the bells, bells, bells, bells,
                  Bells, bells, bells —
                  To the rhyming and the chiming of the bells!


                  Hear the loud alarum bells —
                  Brazen bells!
                  _What_ a tale of terror, now, their turbulency tells!
                  In the startled ear of Night
                  How they scream out their affright!
                  Too much horrified to speak,
                  They can only shriek, shriek,
                  Out of tune,
                  In a clamorous appealing to the mercy of the fire —
                  In a mad expostulation with the deaf and frantic fire,
                  Leaping higher, higher, higher,
                  With a desperate desire
                  And a resolute endeavor
                  Now — now to sit, or never,
                  By the side of the pale-faced moon.
                  Oh, the bells, bells, bells!
                  What a tale their terror tells
                  Of despair!
                  How they clang and clash and roar!
                  What a horror they outpour
                  In the bosom of the palpitating air!
                  Yet the ear, it fully knows,
                  By the twanging
                  And the clanging,
                  How the danger ebbs and flows: —
                  Yes, the ear distinctly tells,
                  In the jangling
                  And the wrangling,
                  How the danger sinks and swells,
                  By the sinking or the swelling in the anger of the bells —
                  Of the bells —
                  Of the bells, bells, bells, bells,
                  Bells, bells, bells —
                  In the clamor and the clangor of the bells!


                  Hear the tolling of the bells —
                  Iron bells!
                  _What_ a world of solemn thought their monody compels!
                  In the silence of the night
                  How we shiver with affright
                  At the melancholy meaning of the tone!
                  For every sound that floats
                  From the rust within their throats
                  Is a groan.
                  And the people — ah, the people
                  They that dwell up in the steeple
                  All alone,
                  And who, tolling, tolling, tolling,
                  In that muffled monotone,
                  Fell a glory in so rolling
                  On the human heart a stone —
                  They are neither man nor woman —
                  They are neither brute nor human,
                  They are Ghouls: —
                  And their king it is who tolls: —
                  And he rolls, rolls, rolls, rolls
                  A Paean from the bells!
                  And his merry bosom swells
                  With the Paean of the bells!
                  And he dances and he yells;
                  Keeping time, time, time,
                  In a sort of Runic rhyme,
                  To the Paean of the bells —
                  Of the bells: —
                  Keeping time, time, time,
                  In a sort of Runic rhyme,
                  To the throbbing of the bells —
                  Of the bells, bells, bells —
                  To the sobbing of the bells: —
                  Keeping time, time, time,
                  As he knells, knells, knells,
                  In a happy Runic rhyme,
                  To the rolling of the bells —
                  Of the bells, bells, bells: —
                  To the tolling of the bells —
                  Of the bells, bells, bells, bells,
                  Bells, bells, bells —
                  To the moaning and the groaning of the bells.




                  Слышишь, сани мчатся в ряд,
                  Мчатся в ряд!
                  Колокольчики звенят,
                  Серебристым легким звоном слух наш сладостно томят,
                  Этим пеньем и гуденьем о забвеньи говорят.
                  О, как звонко, звонко, звонко,
                  Точно звучный смех ребенка,
                  В ясном воздухе ночном
                  Говорят они о том,
                  Что за днями заблужденья
                  Наступает возрожденье,
                  Что волшебно наслажденье — наслажденье нежным сном.
                  Сани мчатся, мчатся в ряд,
                  Колокольчики звенят,
                  Звезды слушают, как сани, убегая, говорят,
                  И, внимая им, горят,
                  И мечтая, и блистая, в небе духами парят;
                  И изменчивым сияньем
                  Молчаливым обаяньем,
                  Вместе с звоном, вместе с пеньем, о забвеньи говорят.


                  Слышишь к свадьбе звон святой,
                  Сколько нежного блаженства в этой песне молодой!
                  Сквозь спокойный воздух ночи
                  Словно смотрят чьи-то очи
                  И блестят,
                  И в волны певучих звуков на луну они глядят.
                  Из призывных дивных келий,
                  Полны сказочных веселий,
                  Нарастая, упадая, брызги светлые летят.
                  Вновь потухнут, вновь блестят,
                  И роняют светлый взгляд
                  На грядущее, где дремлет безмятежность нежных снов.
                  Возвещаемых согласьем золотых колоколов!


                  Слышишь, воющий набат,
                  Точно стонет медный ад!
                  Эти звуки, в дикой муке, сказку ужасов твердят.
                  Точно молят им помочь,
                  Крик кидают прямо в ночь,
                  Прямо в уши темной ночи
                  Каждый звук,
                  То длиннее, то короче,
                  Выкликает свой испуг, —
                  И испуг их так велик,
                  Так безумен каждый крик,
                  Что разорванные звоны, неспособные звучать,
                  Могут только биться, виться, и кричать, кричать, кричать!
                  Только плакать о пощаде,
                  И к пылающей громаде
                  Вопли скорби обращать!
                  А меж тем огонь безумный,
                  И глухой и многошумный,
                  Все горит,
                  То из окон, то по крыше,
                  Мчится выше, выше, выше,
                  И как будто говорит:
                  Я хочу
                  Выше мчаться, разгораться, встречу лунному лучу,
                  Иль умру, иль тотчас-тотчас вплоть до месяца взлечу!
                  О, набат, набат, набат,
                  Если б ты вернул назад
                  Этот ужас, это пламя, эту искру, этот взгляд,
                  Этот первый взгляд огня,
                  О котором ты вещаешь, с плачем, с воплем, и звеня!
                  А теперь нам нет спасенья,
                  Всюду пламя и кипенье,
                  Всюду страх и возмущенье!
                  Твой призыв,
                  Диких звуков несогласность
                  Возвещает нам опасность,
                  То растет беда глухая, то спадает, как прилив!
                  Слух наш чутко ловит волны в перемене звуковой,
                  Вновь спадает, вновь рыдает медно-стонущий прибой!


                  Похоронный слышен звон,
                  Долгий звон!
                  Горькой скорби слышны звуки, горькой жизни кончен сон.
                  Звук железный возвещает о печали похорон!
                  И невольно мы дрожим,
                  От забав своих спешим
                  И рыдаем, вспоминаем, что и мы глаза смежим.
                  Этот возглас отдаленный,
                  Похоронный тяжкий звон,
                  Точно стон,
                  Скорбный, гневный,
                  И плачевный,
                  Вырастает в долгий гул,
                  Возвещает, что страдалец непробудным сном уснул.
                  В колокольных кельях ржавых,
                  Он для правых и неправых
                  Грозно вторит об одном:
                  Что на сердце будет камень, что глаза сомкнутся сном.
                  Факел траурный горит,
                  С колокольни кто-то крикнул, кто-то громко говорит,
                  Кто-то черный там стоит,
                  И хохочет, и гремит,
                  И гудит, гудит, гудит,
                  К колокольне припадает,
                  Гулкий колокол качает,
                  Гулкий колокол рыдает,
                  Стонет в воздухе немом
                  И протяжно возвещает о покое гробовом.


                  Перевод К. Бальмонта

                    An enigma. Энигма

                    Воскресенье, 27th Декабрь 2009 |

                    AN ENIGMA

                    «Seldom we find», says Solomon Don Dunce,
                    «Half an idea in the profoundest sonnet.
                    Through all the flimsy things we see at once
                    As easily as through a Naples bonnet —
                    Trash of all trash! — how _can_ a lady don it?
                    Yet heavier far than your Petrarchan stuff —
                    Owl-downy nonsense that the faintest puff
                    Twirls into trunk-paper the while you con it?
                    And, veritably, Sol is right enough.
                    The general tuckermanities are arrant
                    Bubbles — ephemeral and _so_ transparent —
                    But _this is_, now, — you may depend upon it —
                    Stable, opaque, immortal — all by dint
                    Of the dear names that lie concealed within ‘t.



                    «Сыскать, — так молвил Соломон Дурак,
                    Нам не легко в сонете пол-идеи.
                    И чрез пустое видим мы яснее,
                    Чем рыбин чрез неапольский колпак.

                    Сует а сует! Он не под силу дамам,
                    И все ж,  ах! рифм Петрарки тяжелей.
                    Из филина пух легкий, ветер, взвей, —
                    И будет он, наверно, тем же самым».

                    Наверняка тот Соломон был прав;
                    Смысл не велик лирических забав, —
                    Что колпаки иль пузыри из мыла!

                    Но за сонетом у меня есть сила,
                    Бессмертен мой, как будто темный, стих:
                    Я имя поместил в словах моих!


                    Перевод В. Брюсова