Беседа Моноса и Уны

(Рейтинг +10)
Loading ... Loading ...

Уна. И хотя с той поры миновало столетие, конец которого вновь соединил нас,
и пусть на его протяжении наши дремлющие чувства не томились долгою
разлукою, но все же, мой Монос, это было столетие.
Монос. Скажи лучше: точка в неопределенной бесконечности. Несомненно, я
умер в пору одряхления Земли. Измученный тревогами, рожденными всеобщей
смутой и разложением, я пап жертвою свирепой лихорадки. После немногих дней,
исполненных страдания, и многих — исполненных бредовых грез, пронизанных
экстазом, проявления которого ты считала страданиями, а я жаждал тебя
разуверить, но не мог — через несколько дней на меня сошло, как ты сказала,
бездыханное п недвижное оцепенение; и его называли Смертью те, кто стоял
вокруг меня.
Слова зыбки. Мое состояние не лишило меня способности воспринимать. Я
усмотрел в нем известное сходство с полным покоем того, кто после долгой и
глубокой дремоты лежит недвижимо в летний полдень и к кому начинает
постепенно возвращаться сознание — от того, что он выспался, а не от
каких-либо внешних помех его сну.
Я перестал дышать. Пульс затих. Сердце не билось. Волевое начало не
оставило меня, но было бессильно. Чувства необычно обострились, хотя часто и
беспорядочно заимствовали одно у другого свои функции. Вкус и обоняние
нерасторжимо смешались и стали единым чувством. Ненормальным и напряженным.
Розовая вода, которою ты нежно увлажняла мне губы до последнего часа,
пробуждала во мне отрадные грезы о цветах, о фантастических цветах, куда
более прекрасных, нежели любые цветы старой Земли, о цветах, чьи прообразы
мы видим расцветающими здесь вокруг нас. Веки, бескровные и прозрачные, не
препятствовали зрению. Так как волевое начало бездействовало, глазные яблоки
не могли вращаться в орбитах — но все предметы в поле зрения были видны с
большею или меньшею отчетливостью; лучи, попадавшие на наружную ретину пли в
угол глаза, производили более сильное действие, нежели те, что касались
передней поверхности. И все же в первом случае эффект был столь ненормален,
что я воспринимал его только в качестве звука — приятного или резкого в
зависимости от того, были ли предметы, находящиеся сбоку от меня. светлыми
или темными по тону, закругленными пли угловатыми по очертаниям. В то же
время слух, хотя и крайне возбужденный, не менял своей природы, оценивая
реальные звуки с удивительной точностью. Осязание претерпело более
любопытную перемену. Его впечатления поступали с запозданием, но держались
очень долго, неизменно разрешаясь огромным физическим наслаждением. Так, то,
что твои милые персты нажали мне на веки, сначала я ощутил только зрением, и
лишь через много времени после того, как ты отняла их, все мое существо
преисполнилось неизмеримым чувственным восторгом. Я говорю — чувственным.
Все мои восприятия были сугубо чувственны по природе. Показания, сообщаемые
пассивному мозгу чувствами, ни в коей мере не осмыслялись умершим рассудком.
Было немного больно и очень приятно; но моральных страданий или отрад
никаких. Так, твои исступленные рыдания влились в мой слух со всеми
горестными каденциями, и были восприняты все вариации их скорбного строя; но
для меня опи звучали нежно и музыкально, не более; они не давали угасшему
рассудку никакого представления о породившем их горе; а крупные слезы, долго
падавшие мне на лицо, говоря очевидцам о разбитом сердце, охватывали меня
всего экстазом — и только. И это воистину была Смерть, о которой стоявшие
рядом почтительно говорили таким шепотом, а ты, милая Уна, — с громкими
стенаниями и задыхаясь.
Меня обрядили во гроб — три или четыре темные фигуры, озабоченно
сновавшие взад и вперед. Пересекаясь с прямой моего зрения, они
воспринимались мною как формы; но, переходя вбок от меня, давали мне понятие
о пронзительных криках, стонах и других исступленных выражениях страха,
ужаса и горя. Ты одна, облаченная в белое, двигалась музыкально во всех
направлениях.
День угасал; и, пока убывал свет, мною овладевала смутная неловкость —
волнение, подобное тому, что испытывает спящий, когда грубые звуки
действительности все время поражают его слух, — тихий отдаленный звон,
похожий на колокольный, торжественный, с длинными, но равномерными
перерывами, смешивающийся с меланхолическими грезами. Настала ночь; а с ее
тенями мною овладела тягостная тревога. Ясно ощутимая, она давила на мои
члены, как некий изнурительный груз. Слышался также звук, подобный стону,
несколько напоминающий отдаленный рокот прибоя, но более длительный; он
возник с началом сумерек и усиливался по мере того, как сгущалась тьма.
Внезапно в комнату внесли огонь, и раскаты превратились в частые, во
неравномерные взрывы того же звука, только менее унылого и менее
отчетливого. Тягостное состояние значительно облегчилось; и, исходя от
пламени каждой лампы (а их было много), в мой слух вливалась непрерывная,
монотонная мелодия. И когда, дорогая Уна, ты приблизилась к одру, на котором
я был простерт, и тихо села рядом, а твои сладостные уста, прижимаясь к
моему лбу, источали благоухание, в груди моей трепетно возникло, мешаясь с
сугубо физическими ощущениями, порожденными обстоятельствами, нечто
родственное самому чувству, — полупризнание, полуотклик на твою искреннюю
любовь и скорбь; но это чувство не укоренилось в недвижном сердце и, право
же, казалось скорее тенью, нежели реальностью, и быстро поблекло, вначале
став полным бездействием, а затем — чисто физической отрадой, как и прежде.
И тогда из обломков и хаоса обычных чувств как бы возникло во мне
шестое, совершенное. В нем обрел я бурное наслаждение — но все еще
физическое, поскольку в нем не было места пониманию. Движение в теле
полностью прекратилось. Не сокращалась ни одна мышца; не напрягался ни один
нерв; не трепетала ни одна артерия. Но в мозгу как бы всплыло то, о чем
никакие слова не могут дать человеческому разуму хотя бы смутное
представление. Позволь мне назвать его качательной пульсацией ума. Это было
внутреннее воплощение абстрактной идеи Времени, доступной человеку. Путем
абсолютного выравнивания этого движения — или чего-то подобного — были
установлены циклы небесных орбит. С его помощью я определил ошибку часов на
каминной полке, а также часов, принадлежавших тем, кто присутствовал.
Тиканье всех часов звучно отдавалось у меня в ушах. Малейшее отклонение от
истинной меры — а этим отклонениям не было числа — действовало на меня так
же, как на земле попрание абстрактных истин способно воздействовать на
нравственное чувство. Хотя никакие два часовых механизма в комнате не
отсчитывали секунды точно в унисон, все же я без труда различал звуки и
ошибки каждого. И это — это острое, совершенное, самодовлеющее чувство
протяженности во времени — это чувство, существующее (ибо ни один человек не
в силах представить его) независимо от какого-либо чередования событий, —
эта идея — это шестое чувство, рождающееся из праха остальных, было первым
шагом вневременной души на пороге временной Вечности.
Была полночь; ты все еще сидела рядом со мною. Все другие оставили
покой Смерти, Меня положили в гроб. Лампы мигали; я знал это по дрожи
монотонных звуков. Но внезапно отчетливость и сила этих звуков стала
убывать. Наконец они замолкли. Аромат в моих ноздрях исчез. Зрение больше не
отражало никаких форм. Тягостный Мрак перестал давить мне на грудь. Тупой
удар, похожий на электрический, пронизал мое тело, после чего полностью
исчезло самое понятие о соприкосновении. Все, что человек называет чувством,
смешалось воедино в сознании существования, единственном оставшемся, и в
непреходящем чувстве протяженности во времени. Смертное тело, наконец,
получило удар десницы смертельного Разложения.
Но не все ощущения исчезли: летаргическое наитие оставило мне что-то
немногое. Я сознавал ужасные перемены, которым теперь подвергалась плоть, и,
подобно тому, как спящий порою ощущает присутствие кого-то, над ним
склонившегося, так и я, милая Уна, в оцепенении чувствовал, что ты сидишь
рядом со мною. И когда настал следующий полдень, я как-то еще сознавал то,
что разлучило тебя со мною, что замкнуло меня в гробу, что поместило меня на
катафалк, что доставило меня к могиле, что опустило пеня в могилу, что
засыпало меня тяжелою землею и так оставило меня среди черноты и гниения для
сурового и скорбного сна с червями.
И здесь, в темнице, скрывавшей мало тайн, миновали дни, и недели, и
месяцы; и душа пристально следила за каждой пролетающей секундой и без
усилия отмечала ее полет — без усилия и без цели.
Прошел год. Сознание того, что я есмь, с каждым часом тускнело, в
значительной мере вытесняясь всего лишь сознанием положения в пространстве.
Идея сущности сливалась с идеей места. Узкое пространство, вплотную
окружавшее то, что некогда было телом, теперь само становилось телом.
Наконец, как часто бывает со спящим (только при помощи сна и мира сна можно
вообразить Смерть), — наконец, как порою на Земле случается с погруженным в
глубокий сон, когда какой-нибудь скользнувший блик света полупробудит его,
оставив наполовину погруженным в сновидения, так и мне, заключенному в
строгие объятия Тени, явился тот самый свет, который один был бы в силах
тронуть меня, — свет непреходящей Любви. Над могилою, где я лежал во мраке,
трудились люди. Они раскидали влажную землю. На мои истлевающие кости
опустился гроб Уны.
И вновь все опустело. Призрачный свет погас. Слабое трепетание

Страницы: 1 2 3

Комментарии:

Оставить комментарий или два

Я не робот!