Беседа Моноса и Уны

(Рейтинг +10)
Loading ... Loading ...

Произведение в мультимедии

Аудиокнига:
Фильм:


Mellonia ianta
То в будущем.
Софокл. Антигона

Уна. «Новое рождение»?
Монос. Да, прекраснейшая и любимейшая Уна, «новое рождение». Над
загадочным смыслом этих слов я долго раздумывал, отвергая толкования
священнослужителей, пока сама Смерть не раскрыла мне тайну.
Уна. Смерть!

Монос. Как странно, милая Уна, повторяешь ты мои слова! Я замечаю также
неровность твоей поступи и радостную тревогу твоего взора. Ты растерянна и
подавлена величавой новизною Жизни Вечной. Да, я говорил о Смерти. И как
по-особому звучит здесь это слово, в былом вселявшее ужас во все сердца,
покрывавшее плесенью все отрады!
Уна. Ах, Смерть, призрак, что восседал на всех пиршествах! Как часто,
Монос, мы терялись в предположениях относительно ее природы! Как загадочно
обуздывала она блаженство человеческое, говоря ему: «Доселе и не далее!» Та
искренняя взаимная любовь, что пылала в наших сердцах, мой Монос, — о, сколь
самонадеянно были мы убеждены, испытывая счастье при ее первом проблеске,
что наше счастье возрастет вместе с нею! Увы! По мере ее роста рос в наших
сердцах и ужас перед тем злым часом, что спешил разлучить нас навеки! И так,
со временем, любовь стала причинять муки. Тогда ненависть явилась бы
милостью.
Монос. Не говори здесь об этих горестях, дорогая Уна, — теперь ты моя,
моя навеки!
Уна. Но память страданий прошлого — разве она не отрада в настоящем? Я
еще многое поведаю о том, что было. Но прежде всего я сгораю от желания
узнать о твоем пути через темный Дол и Тень.
Монос. Когда же лучезарная Уна понапрасну просила о чем-либо ее Моноса?
Я перескажу все до мельчайших подробностей — по с чего начать мне мое
страшное повествование?
Уна. С чего?
Монос. Да.
Уна, Я поняла тебя, Монос. В Смерти мы оба узнали о склонности людской
к определению неопределяемого. Поэтому я не скажу: начни с мгновения, когда
жизнь прекратилась, — нет, начни с того печального, печального мига, когда
жар схлынул и ты погрузился в бездыханное и подвижное оцепенение, а я
опустила тебе веки пылкими перстами любви.
Монос. Сначала два слова, моя Уна, касательно общего состояния
человечества в ту эпоху. Ты припомнишь, что двое или трое мудрецов из числа
наших пращуров — мудрецов разумом, а не славой мирскою — отважились
усомниться в том, что термин «улучшение» подобает прогрессу нашей
цивилизации. В каждом из пяти или шести столетий, непосредственно
предшествовавших нашему упадку, рождался какой-то могучий ум, смело
встававший на защиту тех принципов, чья истинность ныне предстает нашему
освобожденному рассудку столь самоочевидной, — тех принципов, что должны
были бы научить наш род скорее повиноваться зову законов природы, нежели
пытаться управлять ими. Через длительные промежутки появлялся какой-нибудь
великий ум, который видел в каждом шаге вперед практической науки некий шаг
назад в смысле истинной полезности. Время от времени поэтический интеллект —
тот интеллект, что, как теперь мы чувствуем, является самым возвышенным, —
ибо истины, полные для нас наиболее долговечного значения, достижимы лишь
путем аналогии, доказательной для одного лишь воображения и бессильной перед
ничем не подкрепленным рассудком, — время от времени этот поэтический
интеллект делал новый шаг в развитии неясной философской мысли и обретал в
мистической параболе, повествующей о древе познания и запретном плоде,
приносящем смерть, точное указание на то, что познание не пристало человеку
в пору младенчества его души. И они, поэты, что жили и гибли, окруженные
презрением «утилитаристов» — сиречь низменных педантов, присвоивших себе
титул, подобающий лишь презираемым, — они, поэты, размышляли — в унынии, но
не без мудрости, — о стародавних днях, когда нужды наши были столь же
просты, сколь живы были наши утехи, — о днях, когда не ведали слова
веселость, ибо столь торжественно и величаво было счастие, — о священных,
царственных, блаженных днях, когда голубые реки струились, не перекрытые
плотинами, среди неразрытых холмов в дальнюю лесную глушь, первозданную,
благоуханную и неизведанную.
И все же эти благородные исключения из общего самоуправства лишь
укрепляли его, рождая в нем противодействие. Увы! настал злейший из наших
злых дней. Великое «движение» — таково было его избитое название —
продолжалось: смута, тлетворная и телесно и духовно. Промысел — промыслы
возвысились и, заняв престол, заковали в цепи интеллект, возведший их к
верховной власти. Человек не мог не признать величие Природы и поэтому впал
в детский восторг от достигнутой и все возрастающей власти над ее стихиями.
И, надменный бог в своем представлении о себе, он впал в ребяческое
неразумие. Как можно было предположить, исходя из причины его расстройства,
его заразила страсть к системе и абстракции. Он запутался в обобщениях.
Среди прочих странных идей обрела почву идея всеобщего равенства; и пред
ликом аналогии и бога — невзирая на упреждения, громогласно сделанные
законами градации, столь явно объемлющими все сущее на Земле и Небе, — были
предприняты безумные попытки установления всеобщей Демократии. Но это зло по
необходимости было рождено главным злом — Познанием. Человек не мог и знать
и подчиняться. Тем временем выросли бесчисленные города, громадные и
задымленные. Зеленая листва увядала под горячим дыханием горнов. Прекрасный
лик Природы был обезображен, словно после какой-либо мерзостной болезни. И
мнится мне, милая Уна, что даже наше дремавшее чувство, говорящее о
принуждении и насилии, еще могло бы тогда остановить нас. Но теперь делается
ясным, что мы сами уготовили себе гибель извращением нашего вкуса, или,
скорее, слепым небрежением его развитием в школах. Воистину, при этом
кризисе один лишь вкус — то качество, которое, находясь между чистым
интеллектом и нравственным чувством, не могло быть презрено безнаказанно, —
один лишь вкус тогда еще мог неприметно вернуть нас к Красоте, Природе и
Жизни. Но горе духу чистого созерцания и царственной интуиции Платона! Горе
mousike [Музыке (греч.).], которую он справедливо почитал достаточной для
воспитания души! Горе ему и ей! — ибо в них была особо отчаянная нужда,
когда их постигло полное забвение или полное презрение [«Трудно найти лучший
[метод воспитания], чем тот, что уже найден опытом столь многих веков; его
можно вкратце определить как состоящий из гимнастики для тела и музыки для
души». — «Государство», кн. 2.
«По этой причине музыкальное образование чрезвычайно важно, ибо оно
дает Ритму и Гармонии проникнуть в душу как можно глубже, полня ее
прекрасным и наделяя человека чувством прекрасного; он будет любоваться
прекрасным и восхвалять его; с восторгом примет его к себе в душу, обретет в
нем пищу для души и сольет с ним свое существование». — Там же, кн. 3.
Музыка (mousike) у афинян значила гораздо более, нежели у нас. Она
обнимала не только гармонию ритма и мотива, но и поэтический стиль, чувство
и творчество — все в самом широком смысле слова. Изучение музыки для них
являлось фактически общим развитием вкуса, чувства прекрасного — в отличие
от разума, изучающего только истинное.].
Паскаль, философ, которого мы оба любили, сказал — и как справедливо! —
«que tout notre raisonnement se reduit a ceder au sentiment» [Что всякое
наше рассуждение готово уступить чувству (франц.).], и вполне возможно, что
чувство естественного, если бы время позволило, могло бы вернуть прежнее
главенство над жестоким математическим рассудком школ. Но так не было
суждено. Преждевременно вызванная неумеренностью знаний, наступила дряхлость
мира. Большинство человечества этого не видело, или, живя энергической, но
несчастливой жизнью, притворялось, что не видит. Меня же летописи Земли
научили усматривать в величайшем разрушении плату за высочайшую цивилизацию.
Я почерпнул предвидение нашего Рока из сравнения простого и выносливого
Китая с зодчим Вавилоном, с астрологом Египтом, с Нубией, более хитроумной,
нежели они, бурной матерью всех промыслов. В истории [От греческого istorete
— созерцать] этих стран мне сверкнул луч из Будущего. Присущие трем
последним государствам вычуры были локальными заболеваниями Земли, и в
падении каждого мы видели применение местного лекарства; но для мира,
зараженного целиком, я видел возрождение только в смерти. Для того чтобы род
человеческий не прекратился, он должен был, как открылось мне, испытать
«новое рождение».
И тогда-то, прекраснейшая и дражайшая, мы стали каждый день погружаться
в грезы. Тогда-то в сумерках мы рассуждали о грядущих днях, когда израненная
промыслом поверхность Земли, пройдя пурификацию [Слово «пурификация»
(очищение), видимо, соотнесено здесь с греческим корнем pur — «огонь».],
которая одна сможет стереть ее непристойные прямоугольники, вновь облачится
в зелень, горные склоны и улыбчивые райские воды и станет постепенно
достойным обиталищем человеку — человеку, очищенному Смертью, человеку, для
чьего возвышенного ума познание тогда не будет ядом, — искупленному,
возрожденному, блаженному и тогда уже бессмертному, но все же материальному
человеку.
Уна. Я отлично помню эти разговоры, дорогой Монос; но эпоха огненной
катастрофы была не так близка, как мы верили и как заставляла нас верить
упомянутая тобою испорченность. Люди жили и умирали, каждый сам по себе.
Заболел и ты и сошел в могилу; и вскоре за тобою последовала твоя верная

Страницы: 1 2 3

Комментарии:

Оставить комментарий или два

Я не робот!